Когда Валантен постучал кулаком в дверь, ему не ответили. Он подождал некоторое время и, снова постучав, крикнул: «Эй! Есть кто-нибудь?» Однако опять никто не откликнулся. Можно было бы выбить засов, но что-то его удерживало. Возник смутный страх совершить кощунство – он почувствовал себя так, будто собирается вломиться в святилище. Глупо, наверное, но ему действительно пришлось сделать над собой усилие, чтобы этот страх превозмочь.
В конце концов, взяв один из седельных пистолетов, он все-таки проник в домик лесника. Ставни были закрыты, и ему пришлось постоять у порога, привыкая к полумраку. В единственном жилом помещении было несколько закутков, тонувших в полном мраке, и множество темных углов. Но когда зрение приспособилось к темноте, первым делом внимание Валантена привлек к себе стол, накрытый на одну персону. На тарелке лежали остатки пищи, стакан был наполовину полон вином. Можно было подумать, что тому или той, кто сидел здесь, пришлось внезапно прервать трапезу. В старинной дровяной печи стоял чугунок. Валантен наклонился, чтобы заглянуть в него, и поморщился от отвращения – внутри были подгоревшие остатки мясного рагу с репой, покрытые толстым слоем плесени.
Молодой человек собирался тщательно осмотреть помещение, когда за окном вдруг громко заржал его конь и одновременно раздался треск ломающегося дерева. Он бросился наружу. Жеребец, фыркая, неистово рвался с привязи, даже одна из жердей плетня треснула. Животное уже не просто нервничало – им овладела паника. На сей раз Валантену не удалось успокоить беднягу простой лаской – пришлось отвязать и водить коня перед домом некоторое время, пока тот не перестал взбрыкивать и ржать.
Что могло его перепугать до такой степени?
Охваченный дурным предчувствием, Валантен медленно обратил взгляд к старому сараю. К тому самому, где Дамьен провел последние мгновения своего невинного детства в злосчастный летний вечер, когда Викарий вторгся в его существование. Дамьен писал об этом в своем дневнике. Сарай был его убежищем в детские годы – там он прятался всякий раз, когда судьба жестоко с ним обходилась; туда он прибегал утирать слезы, дыша ароматом сена и переспелых яблок.
Поначалу, подъехав к дому, Валантен не заметил воронов, но сейчас увидел, что несколько черных птиц разгуливают, то и дело хлопая крыльями, у сарая. Когда он ступил за плетень, птицы тяжело взлетели, раскаркавшись. Дверь – несколько грубо обтесанных досок, скрепленных двумя расплющенными железными обручами, – подалась от первого же толчка. И в нос мгновенно ударил запах. Удушающий запах. Но пахло там не сухой травой и не яблоками. Это была страшная вонь гниющего мяса.
Валантен сделал два шага назад, набрал полную грудь свежего лесного воздуха, а затем, закрыв нос рукавом, чтобы хоть как-то защититься от гнилостного смрада, снова вошел в сарай, как бросаются в воду с головой.
Вошел, заранее зная, чтó там найдет.
В первые же мгновения он услышал жужжание – сотни невидимых крошечных крылышек безумолчно стрекотали в темноте, – и только затем глаза его различили очертания распростертого на полу тела. Сначала Валантену почудилось, что оно еще шевелится. Но шевелилось не тело, а облепивший его рой насекомых. Он подошел ближе, превозмогая отвращение, и опустился на колени рядом с раздутым, почерневшим трупом. Искаженное смертью и разложением лицо уже нельзя было опознать, но инспектор вздрогнул, узнав маленький серебряный крестик в складках шеи. Тогда он оглядел тело в поисках письма, которого не могло там не быть. Это заняло всего пару секунд. Викарий вложил согнутый и запечатанный черным воском лист бумаги в правую руку мертвой женщины.
