Сперанский долго смотрел мне в глаза, а потом чуть кивнул и предложил знаком руки — уединиться в соседнюю комнату.
Там было темно и уютно, — на дворе трещал лютый мороз, а тут топился камин и, благодаря его свету, я мог видеть все.
Миша помог мне сесть в кресло, затворил за мной дверь и теперь свет шел лишь от язычков — будто жидкого пламени. Сам главный масон встал предо мной и свет не попадал на его лицо, зато сам Сперанский легко видел меня.
Все сие — детские фокусы, но кузен мой почитал себя самым умным в нашей семье, — поэтому-то он и усадил меня — будто бы на допрос. Я же — в моей методике "по вербовке и получению сведений" указываю, что ТАК с "объектом" не делают. (За вычетом "допросов с пристрастием", но сие епархия жандармерии. Разведчик же просто не смеет смотреть на лицо "клиента", пряча от него собственные глаза. Это — психологически неприятно и "объект" если не "закрывается", то — затаивает обиду на вас.)
Как бы там ни было — предложение "пошептаться" исходило не от меня и я просто смотрел на огонь.
Я люблю смотреть на огонь. Сие — в основе иной методики, разработанной мной: ежели вам предстоит в разговоре "скользкий момент", сосредоточьтесь на чем-то приятном и душевном для вас. На вашем лице сама собой возникнет улыбка, кою собеседник не преминет принять на свой счет. А дальше уж — как пойдет…
Миша сам пожелал стать для меня черной тенью. Чем-то страшным и возвышающимся предо мной, как перевернутый "игрек". Заняв сию позу, он сам обратился из милого кузена в что-то страшное и абстрактное. Квинтэссенцию Врага моей Родины.
Мы долго играли в молчанку, за вычетом того, что я смотрел на любимый огонь и — втайне радовался, а Сперанский — в кромешную темноту и ему было страшно. Одним светлым пятном во тьме для Сперанского был мой лик и с каждой минутой, не сознавая того, он доверялся мне все больше и больше. Для меня ж — на фоне живительного огня единственным темным пятном был Сперанский и я…
Наконец он не выдержал и спросил:
— Что ты знаешь об этом? Говори! Ты — мне брат!
Я рассмеялся в ответ. (Сперанский полагал, что я пьян, а я только лишь — полоскал горло водкой, да закапал в глаза матушкину "росу".) Я пьяно погрозил кузену:
— А он — дядя мне! И мне — лютеранину, ближе татарин — магометанец, чем ты — поганый католик!
Кузен "вспыхнул". Он зарычал, заворчал, как собака, у коей вырвали кость, и выругался:
— Мы с тобою — евреи прежде всего. Мы должны быть заодно. Я не католик, я — просто масон. Вольный каменщик. Ежели тебе нужны доказательства, что я — не католик…
— Ах, так ты — жид?! Тогда клянись Иеговой! Вон там лежит Тора матушки — поклянись-ка на ней, что не передашь никому, что я тебе сейчас расскажу! Иеговой клянись!
Негодяй с радостью схватил Святое Писание и свершил Святотатство. Он помянул Имя всуе и Клялся самым Святым в тот самый миг, когда и не думал сдержать своей Клятвы.
С любой точки зрения руки мои стали развязаны и чисты. Я сказал кузену-католику (еврею-католику, так — смешней):
— Знаешь, Мишенька, а ведь ты — атеист… Атеист, черт тебя подери. За сие — черти тебя будут жарить в аду. А может быть ты и — не масон? Тебе сие — просто выгодно, а?
Знавал я двух деятелей, — оба были ревнителями чистоты Крови и Веры. Фамилия одного была Израэлянц, а второго — Моссальский. А ты же — не лучше!
У тебя ж ведь, — церковная фамилия — атеист! Предка твоего — Церковь выкормила, выпестовала, а ты — Вольный Каменщик… Сука ты после этого…
Кузен ударил меня по лицу. Хлестнул наотмашь, — так бьют пьяных, чтоб они протрезвели. Я пьяненько захихикал в ответ, а кузен в сердцах крикнул:
— Отец мой — Романов! Бабушка его нарочно подкинула, ибо не могла она его от китайца родить! И воспитывали его на наши деньги, а не церковную милостыню! Сам-то ты — кто?!
— Я?! Бенкендорф. Мать меня к дверям кирхи не подложила… Родила от обычного мужика, да — не бросила! Не то что мать — китайчонка Сперанского!
Кузен завизжал, он чуть ли не кинулся на меня. Он… Он завопил в ярости:
— Я с тобой — по делу хотел! А ты?!
— А я и говорю с тобою по делу. Я — Бенкендорф. А ты — Сперанский. Ежели меня "поскрести", — я — пират, да разбойник, а ты — без малого царь. Диктатор Империи. Гроссмейстер… Все масоны за тобой — в одну дуду дудят. Целая армия…
А нет ли, думает Государь, за всем этим Заговора? И зовет дядю нашего (неродного, — заметь!) и говорит он ему, — а что ежели Китайчонок… Ты проследи-ка чуток, а там — ежели что: хвать всех, да — в мешок!
"Мишель" охнул. Оно будто "сдулся", как рыбий пузырь, из коего вышел весь воздух. Царственный кузен наш — был еще тот хорек, — ради трона мог вообразить себе и не этакое…
Сперанский поверил мне сразу и — от всей души.
Кузен заметался по комнате, стал материться и причитать… Наконец, он отчаянно махнул мне "прощай" и пулей выскочил от меня. А я еще долго смотрел на огонь, да смеялся при этом.
Видите ли… Я вдруг осознал, что милейший кузен и впрямь много раз примерял в своих снах — Корону Российской Империи. А как же после этого Клятва Вольного Каменщика?!
Бедный, бедный Сперанский! Моссальский… Израэлянц…
