Я не мог отделаться от мысли, что Цитадель, насупив брови, неодобрительно взирает на торжество роскоши внизу.
Нейфиле место не понравилось.
«Сердце религии алоплащников — не что иное как пыль в глаза. Помпезность ради помпезности. Они привыкли кивать на свою крепость, когда их обвиняют в расточительности. Но ради чего возводить безумно дорогие церкви, меж тем проповедуя аскетизм?»
За арками и колоннами виднелись широкие двухстворчатые двери, обитые серебряной полосой с замысловатой чеканной письменностью. Подойдя ближе, я разобрал слова: «Вы ступали во тьме, а ныне — в огне Господа; поступайте, как чада Его, ибо Пламя благоволит всякой благости, праведности и истине; обличайте меченых отступников, ибо в них скрывается темнота».
Чем ближе мы подходили, тем сильнее по коже бежали мурашки — не от испуга; от неясного предвкушения. По какой-то причине тяжесть, которая давила на плечи с тех пор, как я выбрался из Бездны, начала отступать. В теле появилась бесшабашная лёгкость, и мне стоило усилий не перейти с размеренного шага на бег.
Быстрее, быстрее, быстрее, взывала сущность безликого. Удивительно, но ему здесь понравилось.
В храме стоял тихий гул. Прихожане прогуливались вдоль стен, склонялись в поклонах перед иконами, суровыми статуями святых и фресками, бормотали заученные молитвы, возносившиеся к купольному своду. Вокруг сновали церковные служащие в аляповатых длинных одеяниях, подолы которых шуршали по отполированному полу.
Разноцветные стёкла, снаружи казавшиеся бессмысленными пятнами, внутри сложились в витражные сцены, которые показывали решимость, раскаяние и гнев.
Горящие чаши располагались так, чтобы их огонь прогонял любой намёк на тень, отчего создавалось жутковатое впечатление
В центральной части храма высилась статуя — изображение пламени, выполненное из розового мрамора, в котором белели частые прожилки. Оно источало жар, ощутимый даже у входа. Но не это привлекло моё внимание.
За статуей находилась ещё одна дверь, неприметная на фоне вызывающего богатства окружения. Едва я заметил её, как ощутил настойчивый позыв броситься к ней, добраться до того, что пряталось за ней, увидеть, прикоснуться, обнять, завладеть…
Противостоять порыву было тяжело. Я чувствовал себя, как запойный пьяница, нашедший бар с бесплатной выпивкой. Нахлынувший прилив сил едва не вскружил голову.
В горле запершило — уже знакомый признак того, что проснулся Лью’с. В обычно спокойном потрескивающем голосе звенело ликование.
В его сумбурный ропот вмешалась Нейфила, её лицо исказила паника.
«Не слушай его! Не слушай, Каттай! Ты… ты начал превращаться. Не надо, остановись, нельзя, ты погибнешь, эта злобная палка врёт тебе! Он хочет использовать тебя. не знаю зачем, но ему нельзя верить! Ты обречёшь себя на смерть, если не прекратишь!»
По её щекам катились слёзы. В отчаянии она крикнула:
«Герман!»
Это привело меня в чувство. Я обнаружил, что согнулся, зажав рот ладонью, будто меня тошнило. Но правда заключалась в том, что тело распирало от энергии; я боялся, что если распрямлюсь, то она разорвёт меня изнутри, как сжатая до предела пружина, которую отпустили.
Я зажмурился.
«На секунду я подумала…»
На спину легла рука Рико.
— Такое… бывает, — сказала она. — Те, кто приходит сюда впервые, порой не выдерживают близости с великолепием святыни Господней.
