А получив утвердительный ответ, внезапно тяжело прислонилась плечом к косяку двери и, достав из кармашка пиджака белый носовой платок, спрятала в нем лицо.
Совершенно растерявшаяся Кэти, резонно предположив, что у странной посетительницы что-то случилось, осторожно предложила ей войти и, усадив за небольшой столик у окна, налила стакан воды.
А когда незнакомка более-менее успокоилась, так же осторожно поинтересовалась, в чем, собственно, дело. Женщина, всхлипывая через слово и безостановочно промокая глаза платком, представилась Минервой МакГонагалл, сообщила, что приехала из Шотландии, после чего подняла покрасневшие глаза на Кэти и прошептала:
— Я искала тебя…
— Искали? — переспросила все еще недоумевающая Кэти. — Зачем?
— Я виновата перед тобой… Я виновата перед твоей матерью… Если бы я проявила твердость, если бы нашла в себе силы пойти против мужа, я…
Она продолжала едва слышно бормотать что-то сквозь слезы, а Кэти, начавшая понимать, в чем дело, почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
О своей матери она слышала лишь со слов Фенрира, а тот и сам знал не много. Лишь то, что у нее было красивое имя Диана и очень короткая, печальная судьба, в которой отчасти были виновны ее родители, отрекшиеся от дочери и фактически выгнавшие ее из дома.
Маленькая Кэти, с младенчества видевшая вокруг себя лишь сплоченную стаю, все члены которой готовы были порвать глотку друг за друга, искренне не понимала, как такое возможно. Как могут родители отказаться от родной дочери, будь она хоть от самого Мордреда беременна?
Впрочем, уже позже, повзрослев и осознав все несовершенство окружающего мира, она поняла, что люди бывают разные и ценности у них тоже могут отличаться, но поступка своих биологических бабушки и дедушки все равно простить не смогла. Ей было больно и обидно. Не за себя, за маму, которую она не помнила. А потому раз и навсегда решила, что те родственники для нее мертвы, что единственная ее семья — это стая Фенрира, а все, что осталось от мамы — небольшая могилка в маггловском городке.
И вот теперь, спустя столько лет, эта давно оплаканная и мысленно похороненная «родственница» появляется на ее пороге и лепечет что-то о своей вине.
— …из-за меня… из-за меня ты росла без семьи, в ужасных условиях…
— Уходите, — с трудом выдавила Кэти, стряхнув с себя странное оцепенение.
Минерва, осекшись на полуслове, подняла на нее полные слез глаза.
— Кэтрин…
— Убирайтесь! — рявкнула Кэти, неосознанно сжав руки в кулаки. — Я вас не знаю и знать не хочу!
— Прошу тебя, просто выслушай меня…
— Просто? Да у вас, я смотрю, вообще все просто! Есть дочь — нет дочери! Выбросили и забыли, как испорченную вещь!
— Это неправда… — умоляюще прошептала Минерва. — Я не забывала о ней ни на секунду, я живу с этим кошмаром почти двадцать лет…
— Вот и живите дальше! — зло прошипела Кэти. — Без меня!
— Кэтрин, но ты ведь моя единственная внучка… Мой муж умер, старший сын погиб, у меня больше никого не осталось…
— А-а… Так вот, в чем дело. Вам стало одиноко, и вы вдруг вспомнили, что у вас есть внучка, от которой вы отказались еще до рождения! О которой вы не хотели слышать и которую называли «отродьем темной твари»! А теперь, спустя семнадцать лет, я вдруг стала вам интересна! Теперь, спустя семнадцать лет, я вдруг вам понадобилась! Только, знаете, что? — Кэти оперлась ладонями о стол и посмотрела ей в глаза. — Теперь вы мне не нужны. Я не хочу вас видеть. Не хочу слушать, как вам жаль. И мне не интересно, что с вами будет. Убирайтесь из моего дома. Сейчас же.
Она не знала, что именно появилось в этот момент в ее глазах, но Минерва вздрогнула, как от удара, и, не сказав больше ни слова, быстро покинула комнату.
А Кэти, неожиданно ощутив слабость в ногах, буквально рухнула на стул, уронила голову на руки и разрыдалась.
***
Это была единственная их встреча лицом к лицу, но далеко не единственная попытка опомнившейся бабушки наладить отношения.
Уже через несколько дней после того визита Кэти получила письмо, в котором МакГонагалл жаловалась на нелегкую жизнь с авторитарным отцом, которого сменил не менее авторитарный муж, каялась в том, что не осмелилась возразить ему, когда он выгонял из дома беременную дочь, сожалела о собственных навязанных обществом предрассудках и выражала надежду, что когда-нибудь единственная внучка сможет если не простить ее, то хотя бы понять.
То письмо Кэти дрожащими от злости руками разорвала на мелкие клочки и сожгла. Но еще через неделю пришло новое, приблизительно такого же содержания. А потом еще одно. И еще…
Где-то на десятом слезном послании Кэти устала злиться и вместо того, чтобы рвать письма, стала отправлять их обратно, даже не распечатывая.
Так же она поступала и с подарками, которые Минерва начала регулярно присылать ей на все праздники, а от Патронусов с просьбами о встрече просто отмахивалась.
