Этот голодный нищий чувствует себя победителем, он знает, что у его работы был великий смысл. Какой? Победа над Христом – возрождение молитвы земли.
«…вовсе поле не сердца людей» (младенец Достоевский[316]), т. е. между Богом и человеком: а что «именно ягодка смородины» и есть то «поле, где якобы Христос победил Бога», но именно – только якобы; на самом же деле
«Он – страдалец», вот видите ли, и поддел человечество на Страдания. В сущности – бесконечно (и тайно) пролив страдания на голову несчастного человечества. О, подождите: Христос победил именно красноречием: но я – ухитрюсь, стану также красноречив – и побежду Христа.
Верно! верно, верно!
Nike! Nike! Nike!
Это последний отчаянный бунт против христианства, последний как бы разрыв с ним и полный враждебности (уже не только сомнений) взгляд на «сладчайший лик Христа».
Письма к Голлербаху, откуда я это цитирую, написанные словно в горячке, порой кажущиеся просто бредом, и «Апокалипсис…», светящийся дымкой экстаза, написанный в голоде и холоде, у постели умирающей парализованной жены, в год смерти единственного сына, пронизаны странной, новой для Розанова верой в победу жизни над смертью, бытия над небытием. Как далек Розанов от сомнений и страха смерти «Уединенного». В чем он теперь черпает веру в воскресение? В Египте? Кажется, да, потому что Египет часто упоминается в его текстах. «Феникс, „через 500 лет воскресающий“ – Египет, мне страшно тебя. Ты один все понял… О, старец…» – пишет Розанов в последнем письме к Голлербаху. А в «Апокалипсисе…»:
…душа восстанет из гроба; и переживет, каждая душа переживет, и грешная и безгрешная, свою невыразимую «песню песней». Будет дано каждому человеку по душе этого человека и по желанию этого человека. Аминь.
Его вера в бессмертие, в победу жизни заставляет его в последнем письме к Голлербаху признаться в безграничной любви к России, о которой он способен был говорить столько жестокой правды, сколько можно сказать только о самом близком и собственном. Он пишет о границах любви к родине, о том, что мы должны полюбить в ней даже самое чуждое и враждебное.
«
Всего через несколько месяцев после этого письма он умирает. У Розанова сильный склероз. Два инсульта вызывают у него частичный паралич, он не может писать. Но и тогда еще он записывает рукой дочери, которая не отходит ни на минуту от него и матери, тоже парализованной. «На руки меня берет с постели, как ребенка, на другую кровать, рядом, перекладывает, пока ту поправляют. Говорят, что я легкий стал, одни кости. Да ведь и кости весят что-нибудь…»[317]
Розанов до самого конца переживает внутренний разрыв, расщепление. Еще пару недель назад хулил Христа – а умирает как христианин, верный сын православной церкви. Пишет письмо, в котором у всех просит прощения и сам всем прощает, свои книги, рукописи, записки отдает в полное распоряжение своему другу-священнику Флоренскому, «Паскалю православия».
Умирает Розанов в полном сознании, соборуется и сам просит, чтобы над ним совершили обряды, которые даже в православии преданы забвению.
И вдруг, после окончания церемонии, после соборования, он встает и говорит: «А теперь выйдите все, я помолюсь своему Богу»[318].
Варшава, 1933 – Мезон-Лаффит, 1957
