Про Life полностью

– Какая ра… – Герман почувствовал себя таким несчастным, разбитым, подавленным, что брат, наверное, как-то это понял и осёкся. – Ладно, бери любой.

Герман взял, и Сергей натянуто добавил:

– Вообще-то, это коралловый, а коралловый – оттенок оранжевого. Нет, не надо менять. Просто прими к сведению, раз уж хочешь разобраться. Рисуй.

– Что рисовать?

– Ну, давай ленту Мёбиуса, что ли.

Герман нарисовал восьмёрку, но сделать из неё ленту Мёбиуса так и не смог, хотя и старался, пока ладонь не свело. С тем же успехом он мог пытаться рисовать ногами. Не верилось, что когда-то карандаш свободно и красиво скользил по бумаге. Не верилось, что это вообще в человеческих силах.

– Я научусь, – виновато пообещал Герман.

Но тут он вспомнил, как жесток был, выговаривая брату: «Ты прекрасно сможешь научиться снова». Карандаш сломался в руке.

– Кого я пытаюсь обмануть? У меня никогда не выйдет! У меня нет… твоего особого видения.

– Я наврал про особое видение, – усмехнулся Сергей. – Творческие люди то ещё трепло. Придумали какое-то вдохновение, якобы особое. А всё обстоит точно так же, как в любом другом деле. Бывает так, что работа тебя захватывает, и всё получается само собой. Но в остальное время, бо́льшую часть времени – это труд. Систематический, иногда приятный, а иногда скучный труд. И никаких волшебных искр, которые вырываются из задницы и делают всё за тебя, ничего такого.

Герман заботился о брате, как умел. Умывал и брил его первым. Чистил ему зубы электрической щёткой. Надевал линзы. Проклятия, которыми при этом сыпал Серёжа, звучали, как музыка – в такие моменты он становился похож на себя прежнего.

Он, прежний, был резкий, сообразительный, талантливый. Обе руки подчинялись ему одинаково хорошо и были аккуратные, с ровными, как по линейке, ногтями.

А у Германа теперь руки всегда были в заусеницах, и ногти больно впивались в ладони. Стричь ногти получалось паршиво, особенно на правой руке – раньше этим занимался брат.

– Да возьми ты кусачки и не мучайся, – сказал он в конце концов. – Не могу на это смотреть. А помнишь, как ты по этому поводу зубоскалил над Елисеевым? Какая ирония судьбы, не правда ли?

Брат много чем занимался раньше. Он следил за их одеждой, держал осанку, дважды в день принимал душ, что Герману было откровенно неохота делать. В многочисленных зеркалах он видел, каким бы вырос, если бы в его жизни никогда не было брата, и не нравился себе.

– Зачухаемся теперь, – задумчиво вздыхал Сергей.

В надежде найти то, что его порадует и заинтересует, Герман перебирал их старые вещи – пуговицы, зеркальца, кубик Рубика, всё это сентиментальное барахло, которое с возгласами притворного восторга пытался подсунуть брату – и наткнулся на старую анкету из дома Грёз. Неизвестно, как она попала к близнецам. Наверное, Серёжа взял её на память.

Объятый любопытством, Герман развернул анкету и увидел твёрдый и красивый Серёжин почерк.

«Кто, по твоему мнению, оказал наибольшее влияние на формирование твоей личности? – Мой брат».

Герман тряхнул головой. Он уже и не помнил, что сам ответил на этот вопрос. Взгляд запрыгал по странице.

«Что бы ты сделал, если бы вам с братом предложили операцию по разделению? – Очень гуманный вопрос. Единственное, что можно предпринять в смысле нашего разделения – это отрезать одному из нас голову. Я бы отказался».

А вот на это Герман точно ответил, что согласился бы. На душе стало пасмурно.

«Назови положительные стороны того, что у тебя есть соединённый с тобой брат-близнец. – Таковых не замечено. Как бы там ни было, это единственный родной и близкий человек, который у меня есть».

Решительно сморгнув навернувшиеся слёзы, Германа зашагал в прихожую. Он вдруг понял, как должен поступить.

– Что ты собираешься делать? – с тревогой спросил Сергей.

– Хочу попробовать ещё раз, – объяснил Герман, запуская руку в карман зимней куртки, где должны были оставаться ампулы с наркотиком-головоломкой. – Или несколько раз, как пойдёт.

– Не надо!

– Может, он снова поменяет нас местами! Или вернёт мне твои способности, и ты сможешь работать – хотя бы так, через меня! Я обязан попробовать!

– Герман, опомнись! Всё это были просто галлюцинации!

Обшарив карманы и ничего не обнаружив, Герман сбросил куртку с вешалки. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

– Да где они?! – в бешенстве закричал он. – Не мог же я выжрать их все!

Герман не прекращал подозревать, что это сделал он сам, по доброй воле, из-за чего с близнецами и случилось всё остальное, необратимое, скрытое во мраке беспамятства. По ночам из этого мрака, устланного шёлковым шелестом лент и пронизанного душным запахом пудры, выдёргивалось незнакомое хихикающее лицо и кривлялось: «Это ты во всём виноват, Герман! Один ты! Ты всегда хотел от него избавиться, вот и радуйся!».