То ли несокрушимое чувство вины достигло критической отметки, то ли тени сложились по-особому, так же, как тогда, но Герман вспомнил.
Сначала это была статичная картинка, почти чёрно-белая: чужой человек, весь в сером, стоит вполоборота в неосвещённой прихожей. Герман замер, боясь упустить видение. А потом он вспомнил, как заиграл мобильник и выхватил из сумерек выбеленное лицо.
– Сестра Кукольника. Она стояла прямо здесь и… рылась у нас в карманах, – сказал Герман.
Сейчас, а не тогда сказал. Тогда он наблюдал со страхом и изумлением, так и не подняв шум. Вслед за близнецами из коридора вышел здоровенный амбал и положил им на плечо ладонь в стоматологической перчатке.
– Это вам за то, что сбежали!
Удар. Раздался крик, и Герман понял, что это кричит он сам.
– Это за то, что так и не выплатили долг!
Удар. Мила наклонилась и схватила его за волосы. Что-то звонко треснуло у неё у ладони. В рот потёк наркотик вперемешку с кровью из порезанной ладони. Чтобы Герман всё проглотил, женщина зажала ему нос.
– Это вам за Глеба!
Удар. Удар. Удар. И темнота.
Только после того, как Сергей несколько раз громко позвал его по имени, Герман опомнился от удушливых воспоминаний и понял, что всё это время что-то бессвязно выкрикивал, раскачиваясь на полу.
– Видишь, Герман, это был не ты, – успокаивающе сказал брат. – Успокойся. Ты ни в чём не виноват, разве это не главное?
Но это была полуправда. А правда заключалась в том, что когда близнецов били, Герман поддался животному страху и закрыл свою голову руками в то время, как Сергей «не имел физической возможности повлиять силой на действия брата».
Жизнь и есть наркотик-головоломка. В попытке вернуть, как было, ты заходишь дальше и дальше, пока не лишаешься всего.
Елисеев рассылал их историю болезни по лучшим клиникам мира, а потом – по всем клиникам подряд, и отовсюду слышал одно и то же: слишком велика вероятность, что в результате операции парализует обоих близнецов. Герман запальчиво утверждал, что готов на риск. Но никто не хотел браться.
Шура не сдавался, и его упорство было вознаграждено. Близнецов согласились принять в подпольной азиатской лаборатории, замаскированной под салон акупунктуры. Об этом месте ходили тяжёлые слухи. Говорили, будто бы там занимаются сращением механизмов и живых организмов на базе даже не насекомых, а мелких млекопитающих, и продают получившиеся экземпляры для проведения подпольных боёв.
Зато лететь никуда не пришлось. Лаборатория находилась в области, в трёх часах езды на машине. В день поездки Шура отпустил водителя и сел за руль сам.
– У них нет даже лицензии, – говорил Шура. – Так что мы не будем бросаться им на шею с криком: «Мы согласны!». Мы внимательно их выслушаем, поблагодарим и пообещаем всё обдумать. А дома ещё раз обсудим и примем взвешенное решение. Хорошо? Герман?
– Да, – ответил брат. – Конечно.
– Я знаю, что ты думаешь, – заявил ему Елисеев.
– Неужели?
– У тебя это на лице написано. «Дайте доехать, – думаешь ты, – а там уж я соглашусь на всё, и никто меня не остановит». Глупости! Помнишь, что говорил доктор?
– Мог бы не напоминать, – буркнул Герман.
– Ты что, обиделся на него? Зря. Он лучший, кого я смог найти. И платят ему за то, чтобы он лечил, а не дул пациентам в жопу. А что он циничный, так работа такая, уж извини. К тому же, я не всегда буду рядом. Наша ситуация – временная.
Сергей машинально взглянул в зеркало заднего вида и увидел в нём себя в лечебном воротнике. Настроение испортилось. Брат упрямо смотрел в сторону.
– Шура, мне и самому неудобно тебя обременять, – смущённо произнёс Сергей.
– Так и знал, что кто-то из вас это скажет, – занервничал Шура. – Никто меня не обременяет. Ты мой друг. Поверь, я переживаю не меньше, чем Герман. Но ему и самому скоро захочется жить отдельно и заниматься какими-то своими делами – так ведь, Герман? Я поддержу любое ваше решение. Надеюсь только, что впредь Герман будет ответственнее подходить к выбору компании.
– Кто бы говорил, Елисеев. Как будто это не тебе выражали царственное неудовольствие за то, что ты с нами связался, – ответил брат.
Сергею стало за него стыдно. Без Шуры они бы пропали.
– Извини, – добавил Герман. – Мне не стоило так говорить. Просто почти всё это я уже слышал от Серёжи, ясно?
– Тем более. Лучше меня должен понимать, что будет, если ты сляжешь.
– А ты у него спросил? Может, Сергей хочет использовать все шансы. Может, он…
Сергей подумал о том, что до конца жизни не увидит ничего, кроме потолка и лица сиделки, если операция пройдёт неудачно, и перебил брата:
– Нет, я согласен с Шурой. Если хочешь помочь, Герман, то просто ничего не делай. Это лучшее, что ты можешь.
– Ты всегда мыслил здраво, Серёга, – с облегчением отозвался Елисеев.
Какое-то время ехали в молчании. Неловко было всем, а Герман, вдобавок, ощущал себя уязвлённым… наверное. Сергей судил по опыту предыдущих ситуаций. Он больше не чувствовал того же, что и брат. Вообще ничего не чувствовал ниже лечебного воротника, в который был закован, как больное животное.
