Последние слова она договаривала, вскарабкиваясь на Германа. Рисунок вспыхнул у неё в руках, и вокруг разлился красноватый свет. Послышалось невнятное бормотание – Герман узнал голос Балаклавица, но не разобрал слов.
Когда вспышка растаяла, показалось, что инвайт не сработал. До самого горизонта было пустынно, только душный ветер таскал перекати-поле, да сочилась река из трещины в земле. А потом Герман ощутил преходящую тяжесть в солнечном сплетении – признак того, что чувствительность понижается до уровня, приемлемого, например, в публичных пространствах, и поздравил себя с успехом.
Это пространство не являлось публичным. Здесь правила чужая воля. Она навелась на Германа, как лупа, и прицельно обожгла место, откуда он эйфоточил.
– Слазь, – буркнул он девочке.
Вера спустилась на землю, ощутимо двинув Германа в бок. Без внушения в отместку за обрыв тут не обошлось.
Заслоняя небесный свет, в воздухе билось гигантское сердце. Во все стороны от него тянулись сосуды и терялись в подсвеченной красным дымке. Герман увидел прозрачный силуэт лабиринта, который они питали. Невдалеке, разбросав конечности, лежало пронзённое арматурой тело. От него несло, как от мяса, размороженного в жаркий день.
Кивнув на тело, Вера спросила:
– Как тебе?
– С ума сойти можно, – честно ответил Герман.
– Порадуемся, что тут хотя бы не выгребная яма. Надёжнее любой серости, кстати. Хочешь что-то спрятать – утопи в говне. Злоумышленники наизнанку вывернутся, отводя себе глаза, чтобы им не воняло и не пачкалось, а на дело силёнок не хватит. Учти на будущее.
– Зачем? Выворотни не воруют друг у друга.
– Это тебе Лера сказала? Нашёл кого слушать.
Герману начали надоедать эти придирки к Лере.
– Много ты понимаешь! За такое могут серьёзно наказать.
– Но если выворотни не воруют друг у друга, – тонко улыбнулась девочка, – кого и за что тогда наказывают?
Герман не нашёлся с ответом. К раздражению от придирок прибавилось недовольство собой. Его сделала маленькая девочка! К тому же, для успеха дела разум должен был оставаться ясным и чистым, как линза, а Герман снова позволил на эту линзу надышать.
– Давай уже начнём.
– Давай, – согласилась Вера.
Она кивнула на что-то позади Германа. Он не шелохнулся, и Вера в раздражении всплеснула руками.
– Я серьёзно, обернись уже!
Пока они препирались, в карманном измерении материализовалось здание. Максимально обезличенное, серое, оно выделялось лишь тем, что с водосточной трубой сообщался один из сердечных сосудов.
– Ты иди внутрь. Проверь, что там есть интересного. А я останусь здесь. Возможно, хозяин думал о паролях от своих банковских счетов и воспоминание об этом ещё не до конца развеялось, – распорядилась Вера.
Герман вошёл в дом, предусмотрительно расфокусировав зрение, чтобы не пропустить серость. Там царил полумрак. Ни окна, только прямоугольник света, брошенный проектором на стену.
Проектор крутил запись, на которой были близнецы.
От неожиданности Герман моргнул и со всей беспощадностью происходящего увидел себя с братом со стороны. Белые стены стиснули их, белые жалюзи обрушились на окно, снежно-белая кожа девушки таяла под ладонями. Кто сказал, что цвет похоти – красный. Он ослепительно белый, белое солнце, разрастающееся в голове.
Малодушно желая, чтобы всё это оказалось всего лишь ловушкой, Герман скосил один глаз в сторону, не сводя другой с экрана, затем зажмурился и взглянул сквозь опущенные веки. Ничего не помогало, потому что это была не ловушка. Не серость, призванная вытянуть травмирующие воспоминания нарушителя, чтобы его ранить и дезориентировать.
Это была привнесённая в Эйфориум видеозапись с веб-камеры.
Она подошла к концу и сменилась другой, которая сделала бы честь Кукольному театру: цепи, ампутированные конечности. Но у Германа снова и снова прокручивался перед внутренним зрением сюжет с близнецами в главной роли.
– Ну что там? – крикнула Вера с улицы.
Герман опомнился:
– Кажется, нашёл кое-что. Скачиваю.
Он загрузил записи с проектора в облачное хранилище, загодя синхронизированное с эйфоном. Когда из-под ресниц вырвался синеватый всполох в знак того, что скачивание завершено, Герман стёр оригинал без возможности восстановления.
Облегчение не наступило. Оказывается, Балаклавиц не только смотрел, но и снимал. Да, он отдавал себе отчёт в незаконности такой съёмки, раз спрятал запись в Эйфориуме, но где гарантия, что до этого её не посмотрели все его друзья?
Отдалённые раскаты грома прервали размышления Германа. Он вышел на улицу. Вера встревоженно наблюдала, как над прозрачными ломаными линиями, образующими лабиринт, сгущались тучи.
– Что-то тут не то, – поёжилась девочка. – Ты ничего не делал?
– А ты?
– Кто, я? Очень смешно, Герман.
– Раз ты ничего не наделала, то и я тоже. Так, запись стёр.
Он физически ощутил, как напряглась Вера и предприняла безуспешную попытку нырнуть в его переживания.
– Ну, знаешь, как это бывает. Скопировал – удалил. По привычке.
