Мисс Пятигорск одета ангелом, на шее вперемешку висят символы мировых религий. Она смотрит вверх, ловя взглядом солнечный луч. Седоволосая – в лоскутной куртке с вшитыми в капюшон шипами в стиле «Восставших из ада», в рваных джинсах, под которыми ретушёр подрисовал рваные раны; она потупила глаза.
Лето сгорело дотла. След остыл, и серые потеряли его. И когда однажды Лера позвонила поздно вечером и попросила приехать, Герман не сразу понял, для чего.
– Лера, – сказал Герман, наблюдая, как она окунает в «морилку» рисунок, – а ведь я до сих пор почти ничего о тебе не знаю.
– Тебе и не надо.
Лера смахнула с экрана проявившееся изображение. Герман краем глаза увидел обнажённую натуру, будто скопированную с игральной карты из фотоколоды. И Эйфориум поглотил близнецов.
После стольких подключений Лера с Германом наводились друг на друга с погрешностью до десяти метров. Спустя минуту девушка воплотилась неподалёку и стала разрывать песок ногами, чтобы оставить закладку с инструкциями для Веры.
– Могла бы хоть рассказать, откуда знаешь Грёза, – продолжил Герман начатый в реале разговор, – и почему вы больше не общаетесь.
– Слушай, я же тебя не спрашиваю, почему вы сами с ним расплевались, правда?
– Это другое.
Лера только усмехнулась. Она поднесла ладони к лицу, и Герман, понимая, что сейчас произойдёт, бросился к ней и обхватил за талию. Лера взвизгнула, пытаясь его сбросить, но было уже поздно. Они перенеслись к ней в «карман».
Девушка оттолкнула Германа – он ударился, отметив про себя, что находится в замкнутом тесном пространстве, и что свет померк, по меньшей мере, вдвое, – и выскочила, хлопнув дверцей.
Оказалось, это шкаф. Герман сидел в шкафу.
Герман чувствовал себя в безопасности, но безопасность эта была какая-то мнимая. Как в детстве под одеялом.
Выругавшись, Герман выбрался наружу. На дверце шкафа он увидел следы от ногтей – судя по расстоянию между царапинами, оставленные рукой ребёнка.
Комнату забрызгивал бледненький свет лампочки без абажура. Линолеум на полу, ковёр на стене, ученический стол в потемневших переводных картинках, два дивана – один разложенный, застеленный несвежим бельём, второй – маленький, детский… Всё это было какое-то зыбкое, неохотно предстающее взгляду.
На столе стояла эйформула. «Триггер», – прочёл Герман, взглянув сквозь неё. Он вытащил пробку и махнул ладонью по направлению к лицу.
Сначала Герман услышал разговор. Звучащий в голове, он будто бы доносился издалека:
«Кто это у нас? Что за девочка?», – сказал одышливый голос, и наступила какая-то влажная тишина, словно у говорившего были полные мокроты лёгкие, и воздух проходил через них, как через замусоренный фильтр.
«Лера», – сказал в ответ ребёнок, плохо выговаривающий «л».
«Вера, – ослышался первый, – Верочка… Ты ведь хорошая девочка, да?».
А потом Германа охватило предчувствие, от которого он ощутил слабость в коленках. Так он ощущал себя всего раз, когда Марго заперла близнецов в комнате с девушкой Балаклавица.
Герман со стуком поставил эйформулу на место и посмотрел на руки, чтобы убраться отсюда.
Вернувшись в пустыню, он мимолётно ощутил шаги Леры, отступающей в темноту, и что-то вроде дружеского объятия. Это было присутствие брата.
По наитию огибая серости, Герман ворвался в Оазис, взбежал по винтовой лестнице, головокружительно намотанной на башенку. Звучала флейта.
Флейта плакала.
Сергей сидел на висячем мосту, подобрав под себя ноги. Под мостом качалась конструкция наподобие весов, но с цветочными горшками вместо чаш. В горшках росли изуродованные вакуумом карликовые вишни. Брат играл на флейте, заставляя их цвести из последних сил. В пепельной тени Серёжиных ресниц сверкали крупные слёзы.
Пока Герман прикидывал, как окликнуть брата, не напугав, тот открыл глаза, злые и холодные, как далёкие звёзды.
– Что ты здесь делаешь?! – крикнул он, вскочив на ноги, и толкнул Германа в грудь.
Герман пролетел метров тридцать прежде чем вспомнил, что не разобьётся. А Сергей помнил об этом, когда сбрасывал его вниз?
Под раскинутыми руками проносились облака и конденсационные следы. Сгруппировавшись, Герман приземлился на ноги и запрокинул голову, силясь разглядеть брата там, где высоко-высоко сплетались узорчатые перекрытия, лестницы и переброшенные со здания на здание арки, и ниспадали лозы, и струились локоны из башенных окон, и шумели водопады, не долетая до земли.
Таким – растерянным и таращившимся в высоту – и нашла его Вера.
Карманное измерение, в котором им предстояло работать, представляло собой объятия свежайшего луга, совершенно альпийского, с запутавшимися в нём соцветиями чабреца и лютика, с бархатными восхолмиями.
– Что думаешь насчёт клиента? – небрежно поинтересовалась Вера.
– Я о них вообще никогда не думаю, – ответил Герман.
Это была правда, но не вся. Обычно сухие серые соты чужого воображения ему жали. Они не трогали душу и ничего не могли породить, и он вскрывал их, как гнойные нарывы.
Но это место нравилось Герману. Попасть сюда было всё равно, что выйти на воздух из тесного прокуренного помещения.
Вера покачала головой:
– Ну и сволочь же ты!
