– У тебя есть твоя работа. Целый выводок моделей, которые тебе чуть ли не поклоняются. Ты даже выписал себе по каталогу королеву красоты! А что есть у меня? Что у меня вообще было в жизни?! Ты не имеешь права меня этого лишить!
Он выдохся и замолчал, осознав всю бесполезность дальнейших обвинений. Вне зависимости от брата, всё было конечно. Больше не будет встреч. Теперь точно – всё.
И когда Герман уже решил, что хуже просто не бывает, в комнату ворвалась Марго и заорала так, что виски снова запульсировали от боли.
– Мало того, что я закрываю глаза на то, что вы почти не приносите прибыли! Терплю твоё хамство, Сергей, недоразвитый ты отросток! Так ты ещё будешь девок своих таскать?!
– А что сразу я? – выкрикнул Серёжа, защищаясь.
– А то! Никто больше не приводил сюда объявленных во Всероссийский розыск! Один ты додумался!
Марго швырнула в них скомканным флаером вроде тех, что с рекламой суши и золотых магазинов раздают у метро. Комок стукнул близнецов в грудь и упал. Герман подобрал его, расправил и жадно пробежал глазами: «Ушла из дома и не вернулась».
В глаза ему бросилась Лера. Даже на фотографии она не улыбалась. На вид 21–22 года, рост 170 см, волосы крашеные чёрные, глаза зелёные – мало ли таких девушек. Была одета; страдает заболеванием; позвонить по телефону.
Ниже стояла дата. Больше года прошло.
– Что же ты прятался, когда её родаки явились? Когда весь этаж поставили на уши? Судом угрожали?
– Это не моё дело!
– А что твоё дело? В постельке валяться? А суды там, муды – это пусть тётя Рита разгребает.
Она приняла Леру за вчерашнюю Лисицкую, догадался Герман.
– Я не… – возмущённо начал брат, и Герман ущипнул его за руку – прямо там, где сова. У Сергея прояснилось в голосе. – А-а, подожди-ка. Одного не пойму – ты-то чего так бесишься? Или у тебя что-то личное? Часто тебя вот так вышвыривают наутро?
– Ну всё, козёл малолетний, ты меня реально достал! Собирай манатки, и катитесь куда хотите! Два часа вам даю, а дальше чтобы и духу вашего не было. Всё, что останется в комнате, я сожгу.
– Да пожалуйста!
Сергей распластал на полу синтетическую сумку, в которой приносил с фабрики образцы, если хотел заняться ими дома. Оборвал со стен эскизы и сгрёб в кучу тряпьё и швейные принадлежности, чтобы перебрать, что взять, а что оставить.
У Германа в голове дрожали и сшибались беспомощные вопросы. Куда пойдут близнецы? Как обустроят свой быт? Где найти такого парикмахера или стоматолога, чтобы не шарахался от близнецов? Раньше решение этих вопросов брали на себя люди, у которых они с Серёжей жили – сотрудники детдома и «Сна Ктулху», Грёз, Кукольник. Кстати, а с Кукольником что?
Но все эти мысли были бледные, какие-то невсамделишные. А вот когда Герман увидел на полу забытый Лерин свитер, то испытал острый, как зубная боль, приступ тоски.
Набив сумку и взгромоздив на спину рюкзак, Сергей вывалился из комнаты. Ему было тяжело, и ручки сумки опасно трещали.
Форточку в коридоре так никто и не закрыл. Под ней, залитый светом, курил Андрей Грёз. Герману пришлось прищуриться, чтобы его рассмотреть – и убедиться, что это не кажется.
Ручки, наконец, оборвались. Сумка шлёпнулась, извергнув содержимое на пол. Герман не знал, что сказать. Он опустился на корточки, чтобы собрать вещи. Андрей щелчком отправил сигарету за окно и начал помогать.
«Он догадывался про нашу особенность. Он с самого начала собирался нас использовать, – подумал Герман. Тут же на смену пришла другая мысль – сильнее, яростнее, как будто кто-то заорал на ухо: – Он единственный, кто забрал нас из детдома! Он спас нам жизнь! Он приехал за нами в Кукольный театр! А я его оскорбил и пытался ограбить».
Кое-как собрав всё с пола, они поднялись на ноги. Нудно зудела муха, угодившая в липкую ловушку.
– Я ужасно скучал, – сказал Грёз. – Поехали домой.
Погода стояла прекрасная. На умытых осенними ливнями улицах играли блики. Солнце дотянулось до труднодоступных уголков, просушило их и вызолотило. Герман не сомневался, что это нечаянное потепление продлится до тех пор, пока Грёз не уедет из города.
А в кабинете у Елисеева пахло грозой.
Он точил карандаш, всем видом показывая, как на этом сосредоточен. Пыль оседала на белых манжетах, а стружка сыпалась прямо в документы. Когда грифель истончился до предела, и карандаш с хрустом переломился в точилке, Шуру прорвало:
– Какой может быть отпуск в такой момент? В это время года, я хотел сказать. И где! На нашем юге!.. Да ты смеёшься надо мной, не иначе. Давай возьмём вам путёвку в нормальное место. На Кипр. На две недели. Что скажешь?
Серёжа покачал головой.
– Кидаешь меня, значит, – отворачиваясь к окну, заключил Елисеев.
Его плечи поникли под бременем руководства, под тяжестью фабрики, свалившейся на него по Серёжиной милости.
– Не говори глупостей. Коллекция готова. Осталось только пустить её в производство. Подробные инструкции я тоже составил, а если вдруг что – буду на связи. Я ведь не отказываюсь с тобой работать, Шура.
