– Ты не думай, я не жалуюсь. Просто не умею. Знаю только, как
Лера села ближе и поставила между ними пепельницу.
– Если бы я раскаивалась, это было бы хотя бы по-человечески. Но я никогда не жалею о своих поступках. Только о том, что они выходят наружу. Поэтому от меня все рано или поздно отворачиваются. Но я же не виновата, что такая!
– Лера, я понимаю.
Лера прикурила от окурка новую сигарету и яростно растёрла его в пепельнице.
– Да что ты можешь понимать! Вот почему нельзя ударить человека? Потому что будет больно? Так ведь ему, а не мне. Но что-то же останавливает… всех… кроме меня. Врачи говорят, что у меня недоразвитие какие-то областей мозга, и мне просто не дано… А знаешь, что страшнее всего? Я всё осознаю. Что во мне сломано что-то важное, и из-за этого меня всегда будут травить, и мне самой от себя так тяжело! Так невыносимо!
Лера подвинулась ближе. Её волосы кольцом свернулись у Германа на плече. Её дыхание пахло фруктовой жвачкой. Губы опухли. Под глазами цвели синяки.
– Лера, Лера, – зашептал Герман, теряя голову, – да пошли они все к чёрту! Мир большой. У нас достаточно денег, чтобы уехать туда, где никто тебя не знает и никогда не найдёт. Ты будешь делать только то, что захочешь, ты…
– Ты мечтатель, Герман. Какой же ты мечтатель, – вздохнула Лера. Её глаза затянуло поволокой. – Если бы можно было сбежать далеко-далеко, в разрушенный атомной войной город, в руины, занесённые прахом и сухими листьями… Чтобы покрываться там пылью, дышать тленом и знать, что больше никуда не надо идти, ничего делать. Что на много километров вокруг – ни одной живой души, и меня самой, возможно, скоро не станет… Просто лечь и не вставать. Тогда, наверное, я наконец обрела бы покой.
Этот потрясло и напугало Германа. Он произнёс несмело:
– Ты можешь сделать это в Эйфориуме.
– Это не то. Не по-настоящему, как говорит твой брат. Я ведь не забуду, что это не навсегда.
Взгляд девушки блуждал туда-сюда по Серёжиным эскизам, как фары проезжающих мимо клуба машин.
– А если бы могла забыть?
– То всё равно сделала бы по-другому. Я бы придумала себе жизнь с нуля. Это была бы хорошая, чистая жизнь. А потом – увеличила субъективное восприятие времени во много раз и запретила автоотключение. Чтобы успеть повзрослеть и состариться там, прежде чем загнусь от обезвоживания в реальности. Идеальное самоубийство… Держи, это последняя.
Лера протянула Герману окурок, хранивший кирпичный отпечаток её губ.
– Знаешь, может в какой-то другой жизни я бы с тобой уехала, – добавила она с хриплым смешком. – Вот только куда бы мы тогда девали Серёжу?
Кузов сотрясался. Кто-то раскачивал фуру, чтобы вытряхнуть Германа наружу. Он слышал отдалённые сердитые крики, но не разбирал ни слова.
Затянувшаяся галлюцинация, передышка, дарованная близнецам наркотиком, подошла к концу. Наступил момент принятия неизбежного. Они не убежали от Кукольника. От него невозможно убежать.
Герман в ужасе распахнул глаза и… и увидел вытатуированную на левом предплечье сову, которую Сергей подсунул ему прямо под нос.
«В память о доме не обойтись без вещи, которая помогает поддерживать связь с реальностью», – прозвучал в голове голос Грёза – так отчётливо, что Герман вздрогнул. А вот то, что говорил брат, казалось, проходило через толщу воды. Уши заложило. К собственному изумлению, Герман выковырял из них скомканную матрасную обивку.
– Это я напихал, чтобы ты не проснулся раньше времени, – с неохотой объяснил Сергей, – и не включал защитника.
Скомканная постель ещё пахла табаком и листвой. Леры не было.
– Что произошло?
– За Лерой приходили опекуны. Ломились, блин, как к себе домой, угрожали. Она не хотела идти, но они обещали вызвать полицию…
Герман вскочил и поморщился от боли, ярко вспыхнувшей в виске.
– Так что мы сидим? Надо же бежать, остановить их… Какое они имеют право? Она совершеннолетняя.
– Она больная, Герман, – отрезал брат. – Не знаю никого, кто бы столько говорил о смерти. И эта её склонность к бродяжничеству… Не будь эгоистом. У тебя как будто игрушку отобрали. А там у людей горе.
– Плевал я на этих людей! – огрызнулся Герман, набирая Лерин номер.
Надтреснутый голос ответил:
– Молодой человек, ну что вы все сюда звоните. Лера нездорова. Ей нужна помощь, нужен покой. Вот сойдёт она с ума, и что, будет она вам нужна – такая?
На заднем фоне кричала женщина, что всех их нужно посадить, довели её бедную девочку… Безразличные люди так не кричат. Не впадают в такое отчаяние, чтобы искать крайних. Герман положил трубку.
– Братик… нам давно надо поговорить, – произнёс Сергей тихо.
– Она мне нравится, ясно? Так что если ты собираешься ныть, что нам пора с ней развязаться, то лучше заткнись!
– Да понял уже, – упавшим голосом сказал брат.
Но Герман не мог остановиться:
