Наверное, сон был про лето. Дед стоял, расставив ноги в армейских сапогах, в которые были заправлены брюки-галифе, лицо скрывала сетка, на голове городская шляпа, а руки в шерстяных перчатках осторожно приподнимали рамки с пчелиным воском и укладывали обратно. Рамки светились на солнце янтарем свежего млда, обалдевшие от дыма пчелы растерянно ползали по своему изъятому богатству, а дед продолжал:
– Ну что, Ано, сбылась твоя мечта? В городе живешь как-никак… В кино, в театр ходишь? Гжин таран арсаник[64], а? Так что ты променяла на мёртвые цветы? А, Ано? – и больно ткнул рамкой в плечо.
Ано проснулась злая. Над ней стояла больничная медсестра со спеленутым, как толма, младенцем на руках и тыкала в плечо:
– Ано, а, Ано? Ты кормить-то ребенка не собираешься напоследок?
Ано села в постели, и все в палате насторожились: уж как ни заняты были роженицы воркотней над своими причмокивающими красномордиками, а такое пропустить было нельзя! Ано спустила с плеча подаренную покупателями дорогую ночнушку, равнодушно взяла ребенка в руки, приложила к груди. Тот жадно раскрыл пухлый ротик, пораззевал его во все стороны, нашел сосок, цепко схватил и заурчал, как щенок их дворовой собаки. Ано уставилась в окно: ее научили, что нельзя наблюдать за ним, сосущим твое молоко. Иначе трудно будет расстаться. Глаза суровой медсестры наполнились слезами, она молча отвернулась к аудитории обомлевших мам и развела руками. Те в ответ дружно захлюпали носами.
– Идите к черту, – думала Ано с каменным лицом, – еще не хватало реветь тут с вами, курицы-наседки…
За окном роддома разворачивался яркий день ереванского лета. Внизу покрикивали, вызывая к окну жен, счастливые папаши, им вторила радостная родня, и роженицы ковыляли с младенцами в руках к окну, выставляя для демонстрации свое счастливое обретение. Ано сидела, кормила напоследок сына, смотрела на тумбочку, где красовался дорогой букет от его будущих родителей, и прикидывала:
– А сколько они могут стоить, эти роскошные цветы? Да уж в тыщу раз дороже полевых. Разве ж они мертвые? Вон, какие красивые: из самой Голландии, говорят. И дорогие, конечно. Такой и я буду. С моей-то красотой, деньгами и обретенным опытом. А что? Подыщу садовника и буду его прекрасным дорогим цветком.
Спина болела, как после прополки огорода. И ноги гудели – будь здоров.
– Всё, девочки. Пошли посидим в тенечке, – скомандовала груженная, как ломовик, Рипсимэ, и трио шоп-туристок направилось со своими разноцветными баулами к столику уличного кафе. Баулы легли под стол, как флаг родной страны: красный, синий, абрикосовый, и женщины бдительно обхватили их лодыжками, чтобы, не дай Бог, не украли. Потом потыкали в меню с картинками блюд, заказали то, что и сами дома готовят, но здесь – с мудреными названиями, и, конечно, «колу»!
– Слушай, а какая в Стамбуле кола дорогая, а? – удивлялась Гаянэ, – не то что в таможне.
– Так здесь в ее цену входит бесплатный туалет в кафе – не то, что тамошний срам, – смеялась Рипсимэ, – как вспомню, чего мы натерпелись, пока автобус остановился, – мороз по коже.
За соседний столик уселись два американских старичка в пестрых «бермудах» на цыплячьих ножках и пара их бабулек. Одна была в розовых шортах, другая – в белых.
– Ну, у этих иностранцев совести нет ни грамма, – возмутилась Гаянэ и смерила старушек осуждающим взглядом, – ты на их возраст посмотри – и на их трусы!
– Это шорты, – улыбнулась свысока просвещенная Ано, – их сейчас весь мир носит!
– Но не в этом же возрасте! – не унималась Гаянэ.
– Да в любом! – смеялась Ано, – ведь это очень удобно!
– А что, купим отцу с матерью такие, раз удобно? – развеселилась и Рипсимэ.
– Купи, купи, ты, я вижу, среди турок европейской мадам решила стать. Вот и получишь этими трусами от родителей по башке, – гнула моральную линию Гаянэ.
– Нет, ты представь, мать утром выходит курам корм задать, а на ней шорты. Соседи умрут! – представила Рипсимэ, и женщины покатились со смеху.
Такие вот веселые и расслабившиеся от еды они и направились в свою дешевую гостиницу, где побросали баулы посреди комнаты и распластались на кроватях, чтобы через час начать новый поход по лавкам.
– Я немного подремлю, а через полчаса ты меня подними, Гаян джан, – попросила Рипсимэ, – расходы запишем, чтобы потом не забыть.
– Да и товар надо заново пересчитать, – откликнулась Гаянэ, – не понравился мне этот последний торговец.
– Ах, Сако джан, как ты эту брюзгу терпишь? – воззвала Рипсимэ к виртуальному образу мужа сестры. – Ну что ты, Гаян, ко всем цепляешься? – переключилась она уже на саму сестру, – ну чем тебе не глянулся торговец блузками? Он-то не в шортах был! Маленький такой, лапки как у паучка, услужливый. Даже лапать не пытался – не то что тот торговец трусами. Ох, тот, сволочь, на тебя, Ан джан, глаз положил! Еще бы раз задел тебя – я бы ему мерседесы на голову-то натянула! А этот – простой тихоня, – завершила она, сладко зевнув.
