Из-за неплотно пригнанной портьеры в комнату залетела пчела. Зажужжала вертоллтом по всем углам, опустилась на плохо вытертую клеенку стола, принялась за работу.
– Вот, видишь? Пчела-то брезгует цветочной мертвечиной! – обрадовался подсказке дед. – А ведь в поле не пропустила бы! Иди, иди, моя красавица, – обратившись уже к пчеле, сказал: – Нечего тебе тут делать, лети к себе!
И, ловко поддев газетой, выпустил в окно.
Пасека деда была – курам насмех. Шесть ульев, которые раз в три-четыре года пустели из-за дустовых налетов сельскохозяйственной авиации. Но дед целеустремленно заводил новые пчелиные семьи, утеплял домики изнутри шерстяным тряпьем, подкармливал пчелиный народ сахаром. Когда наступали первые тёплые денёчки, перетаскивал, кряхтя, свою пчелиную деревеньку в сад и возился с ее населением, как с родными детками. А в жаркое лето и вовсе увозил в горы, как в пионерлагерь.
Помогал деду инвалид Амбо, что лишился ноги в армии на учениях, под гусеницей бронемашины. Детей было у Амбо семеро, все шустрые, работящие, незлобивые, и дед любовался на их семейную слаженность. И подначивал отца Ано:
– Вон, Амбо с одной-то ногой семерых сыновей настрочил, а ты при целых двух – только одну дочку.
– Ногами бы детей делали – у коров бы по четыре теленка рождалось, – вяло отругивался отец, – у самого-то зачем всего трое?
– Э, Бог видит горную вершину – снег кладет. Узрел, видимо, Господь родительский талант Амбо, вот и наградил. А я, значит, не заслужил: предгорье я, а не вершина. А ты и вовсе низменность… О-о-оф, гитем воч[52]… Жалко такое семя терять: и бойцы были хорошие у нас в роду, и певцы, и купцы. Если бы не племянники мои, кончился бы род Мардукянов. Храни их Бог, охт вордов сехан нстен[53].
Отец умер тихо, когда Ано ходила в шестой класс и на неё уже заглядывались деревенские парни. Пошел на работу в сельсовет, а оттуда через пару часов заявилась делегация с пасмурными лицами и, начав издалека, сообщила о его смерти от инсульта. Уж мать устроила представление с обмороками, костенеющими руками! А когда после всех хлопот, связанных с похоронами, поминками, седьмым днем поминовения и сороковинами, остались одни, без свидетелей, принялась его поносить, недотепу, что, будучи совхозным бухгалтером, ни копейки заначки не оставил. Дед попытался урезонить, Ано встала на сторону матери, и дед сплюнул:
– У мула спросили: «Кто твой отец?» Он ответил: «Моя мать – лошадь».
Дед умер незаметно всего-то через несколько месяцев. Сидел под своим абрикосовым деревом, читал газету, да так в очках и замер на скамейке. Тетки учительствовали в райцентре. Приехали, поголосили на похоронах и по отцу, и по недавно утерянному брату, утирали слезы из-под очков. Ано равнодушно смотрела на них, таких похожих на нее, но грудастых, толстых и уродливо одетых в траур, и думала:
– Неужели и я стану такой? Ну уж нет, спаси-бочки.
Это было не оформление таможенных деклараций, а праздник! На буфетной стойке были выстроены бутылки с фантой и колой, и платить за них нужно было такие смешные деньги, что у торговок и мелочи-то такой не было в валюте. Пока они тряслись в автобусе по жарким дорогам Армении и Грузии, все успели наесться хлеба с соленым сыром и терпкой зеленью, так что пить хотелось нестерпимо. И вот нате вам – шипучий рай не отходя от кассы таможни, где следует оплатить визу на въезд в Турцию. Рипсимэ прикупила в дорогу еще и три большие пластиковые бутыли с ядовито-оранжевым пойлом.
– Эфенди[54], – послышался звонкий голос Риммы, руководительницы группы, – женщины спрашивают, а где у вас тут туалет?
– Йок[55], – осклабился служащий таможни, – вот как выедете, через десять минут ходу как раз будет туалет для армянских ханум[56].
– Вот это да, – подумала Ано, успевшая в темпе выдуть поллитровую бутылку, – да они совсем дебилы! Буфет-то построить позаботились, а того, что нужно после него, – нету! Ну, дебилы…
Ехали уже час или больше. Римма сидела на переднем сиденье автобуса и, обернувшись назад и опершись лицом о подголовок, трепалась с Рипсимэ:
– А вас двое только, что ли? Братьев нет?
– Как нет? – возмутилась Рипсимэ, словно отсутствие брата было бы генетическим изъяном. – Еще какой брат у нас есть: умру за него! Он у нас военный, командир взвода.
– Что это за брат такой, что сестрам приходится в автобусе по ухабам через три границы за товаром мотаться? Сам, небось, лопатой гребет у себя в части, зарплата – миллионы, – подначивала Римма.
– Да какие там миллионы – избави Бог, – махнула рукой Рипсимэ, – еле на дом и образование детей хватает. Он ведь с родителями нашими живет, за ними хорошо смотрит. Еще и мы с сестрой помогаем. Нам-то с сестрой Бог детей не дал, так он за всех нас отстрелялся: четверо их у него, все девочки, одна другой лучше, отличницы. А он еще и сына хочет…
– А говорят, в армии офицеры как сыр в масле катаются, – не унималась Римма.
– Вот кто совесть потерял, тот и катается. – отрезала Гаянэ, – А для нашего Нвера честь важнее хлеба.
