Автобус ехал дальше, вглубь страны, а туалета было не видать.
– Вай, мама джан, это ж так опозориться можно, – шептались торговки.
– Эй, Римма, – взорвалась одна из сидящих сзади, обращаясь к руководительнице группы, – да втолкуй этому шоферюге, что, если не найдет для нас нужник, сам же потом и будет отмывать свой автобус.
Римма пошепталась с водителем, и через десять минут он свернул к возвышавшейся среди пустоши каменной стене с узким козырьком на двухметровой высоте.
– Ладно уж, – засмеялась Римма, – раз так невтерпеж, зайдите за стеночку, а я пока разговорю турка, чтобы не подглядывал.
Торговки заспешили из автобуса, как малыши на экскурсии.
– Дебилы – они и есть дебилы, – думала Ано, присев на корточках в тенечке стены. – Это ведь не развалины какие, а аккуратная оштукатуренная стеночка с козырьком. Но без потуг на три остальные стены и крышу.
– Бесхитростный они народ, – смеялась Рипсимэ с ее коммерческой жилкой, – могли бы вместо длиннющей стены один маленький платный туалет сварганить – и качали бы денежки с армянского говна. Им не впервой…
Открывшийся торговкам Стамбул оказался огромным, богатым и дешевым многопрофильным рынком, единственным изъяном которого были три границы по дороге из Еревана. Золотые ряды слепили глаза, генерировали фантазии, и сердечко Ано билось быстро-быстро. А магазины одежды! Черт их, турок, подери – это ж какая прорва одежды была напялена на вереницы манекенов! Масляные глазки прохожих мужчин и продавцов больше задерживались на толстых задницах Рипсимэ и Гаянэ, чем на тоненькой фигурке их персональной переводчицы, и женщины стеснительно прыскали в прикрывающие рты ладошки.
Тонкий вкус оказался у владельца магазина женского белья. Он сразу оценил достоинства переводчицы. Восхищенно приподнимал брови, когда она прикладывала товар поверх одежды, громко причмокивал губами, щелкал языком, сиял острыми глазками и длинными желтыми зубами: «Sana yakişti, ay guzelзe kiz!»[57]
– Ты мне брось пялиться на девочку, бессовестный, – смеялись торговки, – ты лучше нам хорошую цену назови на товар. Чтобы мы по паре сотен и таких, в цветочек, и гладеньких всех цветов, и с кружавчиками по краю, и этих, на знак мерседеса похожих, и длинных полурейтузов у тебя взяли, и маечек без рукавов.
Ано хотелось всего, что было выложено на полках. Она бодро переводила цифры, тыкая пальцем в дешевый товар, заглядывалась на дорогой, опускала неизвестные ей в английском подробности дизайна. Да торговец и сам не был профессором английского, зато был хорошим психологом.
– Seventy cent this, eighty cent that, one dollar this[58]… – принялся он тыкать в товар в свою очередь, и Ано застрочила цифрами, как заправская переводчица.
– Да ты побойся своего турецкого бога, – возмутились торговки, еще в Ереване прошедшие все круги маркетинга, – что это за цены ты нам называешь? Парижские? За сраные турецкие трусы? Да тут у тебя ничего дороже двадцати центов и в помине нет!
– O’key, – осклабился турок, как бы случайно задевая хваткой рукой грудь и живот переводчицы, – sixty ёve cent this, seventy ёve cent this, ninety ёve cent this[59].
– Ну не жлоб? Пошли, девочки отсюда, – возмутилась решительная Рипсимэ.
– Madam – very good madam![60] – одобрительно выставил вверх большой палец торговец и примирительно удержал ее за руку, – don’t worry, be happy, а? Forty ё ve cent this, ё fty ёve this, seventy ёve this…
– Иди к черту, – засмеялась Рипсимэ, – ты, Ано, переведи оглоеду, что если хочет действительно уступить, то мы завтра вернемся, а нет – так и не будем на него тратить время!
– Sabahtan yarin varish[61], – попробовала себя в турецком способная Ано, – but we need good priсes[62].
– O’key, – осклабился турок, – Ermen kiz – very good targuman[63], – вы ей только список дайте, а я очень хорошую уступку сделаю и товар упакую.
– Ты мне смотри, – погрозила ему пальцем Рипсимэ, – чтоб никаких бесчинств в адрес девочки. А то своими руками тебе гляделки выцарапаю. Переведи, Ано.
– Да ты с ума сошла, Рипсик! Чтоб молодую девочку – и одну отправить к этому турецкому блядуну? Да пусть подавится своими трусами! – возмутилась Гаянэ и решительно обернулась к торговцу: – Называй сейчас последнюю цену. Не султан, небось, чтоб мы к тебе каждый день сюда перлись и гонцов посылали.
– O’key, madam, о’key, – просительно сложил ладони турок, – don't worry!
И назвал наконец низкие цены.
Впервые Ано увидела деда во сне, когда лежала в роддоме, накануне выписки.
– Ну, что ты обменяла на мертвые цветы, Ано?
– спросил дед, не поднимая головы и вгоняя дым из фуксы в пчелиный домик без крыши.
