– Ну-ка, давай снова назад, – решительно скомандовала она, и все поехало назад: встали мужики, засиял ее зад с родинками, залилась смехом она сама. Так. В душе она была всегда одна и, ясно, не смеялась. Где ее могли так рассмешить? И кто? Шутницей была Рипсимэ, но – в душевой? Стоп. Стеночка. Это когда они по дороге в Стамбул останавливались справить нужду и пристроились под одинокой стеночкой. И еще смеялись над этими недотепами, сварганившими только стенку и козырек вместо нормального сортира! Черт меня подери, так они там припрятали видеокамеры, отсняли крупным планом голые задницы и отдельно лица, а потом смонтировали запись с настоящей порнухой, разворачивавшейся уже в другом антураже, на фоне совсем другой стены…
– Монтаж! – сдавленным шепотом затараторила Ано, – наглый монтаж! Я в полиции докажу, докажу… – и залпом выпила анисовую из придвинутой торговцем стопки. Спазм сняло.
– Докажи, докажи, милая, – миролюбиво ответил торговец, – долго придется доказывать… Но, может быть, и сумеешь доказать… Правда, парни эти, что из фильма, уже накатали, бессовестные, заявления в нашу полицию, что ты после всего этого буйства еще и ограбила их, вытащила пятьсот долларов из бумажника. Жалко мне тебя: молодая, красивая такая, глазастая, способная… А у нас в Турции знаешь какие тюрьмы? Не дай Бог никому.
Ано затравленно смотрела на торговца и лихорадочно соображала, но дельных мыслей в голове не было. Ни одной.
– А ты бы уважила мою просьбу, вышла бы на Севанскую трассу, посчитала бы машинки, милая. Какие тут шпионские игры? Это просто сведения, которые лежат на поверхности, и один умный человек может передать их другому умному человеку. Ты думаешь, шпионаж – это когда влезают в секретные архивы госбезопасности? Нет. Любой человек может заметить эти машины, они же не прячутся. Но не любому выпадает счастье получить заказ на их простой подсчет. Всего один рабочий день – и целая тысяча нам с тобой! Ну что, идет?
– Ну уж нет, – шепотом отозвалась Ано.
– Нет так нет, – примирительно сказал торговец и посмотрел на часы, – мне пора возвращаться. Хочешь чаю? Выпьем чай и разойдемся.
– А товар? – спросила Ано, – примешь обратно товар?
– А зачем мне твой товар? Я его уже продал. Да мне его и без тебя вернут наши власти, раз вы оказались воровками, – усмехнулся торговец.
Чай пили молча. И трезвая как стеклышко Ано отстраненно думала о своих проблемах. Потом она жирно намазала на губы помаду и приготовилась уходить: она и без этого желтозубого не пропадет! Внезапно дверь отворилась, торговец изменился в лице, вскочил и залопотал:
– Merhаbа, merhаbа, efendi[77].
Этот и вправду был эфенди. Холеный такой мужик лет сорока, плотный, в дорогом полосатом костюме, с аккуратными усиками «без двадцати четыре» на удлиненном лице. Вытянутый череп с плоским затылком был аккуратно подстрижен. Наманикюренный мизинец сиял здоровым бриллиантом перстня, рука сжимала продвинутый кейс. А властный взгляд антрацитовых глазок как сфокусировался на Ано, так уж из кадра и не выпускал.
– Сейчас кадрить будет, как честную, – решила Ано и оглянулась на вставшего торговца. Выражение его лица сказало ей гораздо больше, чем способна выразить человеческая мимика: такое подобострастие могло означать только очень высокий пост или очень большие деньги пришедшего. А может – и то и другое вместе.
– Это Осман бей, самый благородный человек нашей страны, – пресмыкался уже вслух торговец, но простым движением брови Осман выдворил его из комнаты. В дверях торчали двое страшных горилл его охраны, которые, повинуясь взгляду хозяина, прикрыли дверь, но явно остались за нею.
Подошел ресторатор, молниеносно убрал все со стола, постелил свежую скатерть и принял заказ так, как принимают орден страны. Ано откинула волосы со лба, готовясь к желанной словесной дуэли шлюхи со сластолюбцем.
– Анунд инча, как тебя зовут? – спросил он по-армянски, и Ано разочарованно уставилась на него: надо было переться за границу, в такую даль, чтобы кадрить «ахпара»[78]!
– Ида, – ответствовала Ано, еще раз убрала волосы с лица и добавила: – У меня беда.
– Это еще не беда, – усмехнулся Осман, расположив свой кейс на столе и щелкнув замочком, – беда у твоей подруги Рипсимэ, которую ты убила.
– Как – убила? – схватилась за горло Ано, как если бы ее саму стали душить-убивать.
– Вот так и убила. Пришла к Рипсимэ на свидание в тюрьму в двадцать ноль-ноль, угостила отравленной конфетой, и она умерла у себя в камере от удушья пятнадцать минут спустя после свидания, в двадцать сорок пять, – спокойно объяснил Осман.
– Да я и понятия не имею, где она сидит, – ужаснулась Ано, – а с семи до восьми я в магазине белья была, у вашего приятеля.
– Какого приятеля? – удивился Осман бей.
– Никакого приятеля в магазине белья у меня нет. А вот здесь, – тут он сунул ей под нос заполненный на машинке официальный бланк, – запротоколирован твой приход в тюрьму в двадцать ноль-ноль и уход в двадцать тридцать.
