– Оно принимается в расчет глупой старухой, которую вы покорили, – ответила мадемуазель со своим конвульсивным смехом.
Письмо оказалось тут же, под рукой, в ящике маленького столика, на который Эдна только что поставила кофейную чашку. Мадемуазель выдвинула ящик столика и вынула оттуда верхнее письмо. Она вложила его в руки Эдны, больше ничего не говоря, встала и подошла к фортепиано.
Мадемуазель сыграла чувствительную интерлюдию. Это была импровизация. Музыкантша сидела за инструментом на низком табурете, из-за чего линии и изгибы ее тела сделались неграциозными, придавая ему уродливый вид. Постепенно и незаметно интерлюдия перетекла в тихие вступительные минорные аккорды шопеновского «Экспромта».
Эдна не уловила ни начала, ни конца «Экспромта». Она сидела в углу дивана и в угасающем свете дня читала письмо Робера. От Шопена мадемуазель перешла к трепетным любовным нотам песни Изольды и снова вернулась к «Экспромту» с его проникновенным и щемящим томлением.
В маленькой комнате сгущались тени. Музыка становилась причудливой и фантастичной – тревожной, настойчивой, печальной и жалобной. Тени все уплотнялись. Музыка наполняла комнату. Она плыла в ночи над крышами домов, над изгибом реки, исчезая в безмолвной вышине.
Эдна плакала – плакала так же, как однажды в полночь на Гранд-Айле, когда в ней пробудились странные новые голоса. Взволнованная, она поднялась, чтобы уйти.
– Могу я прийти еще, мадемуазель? – спросила молодая женщина с порога.
– Приходите, когда пожелаете. Будьте осторожны: на лестнице темно, не споткнитесь.
Мадемуазель вернулась в комнату и зажгла свечу. Письмо Робера валялось на полу. Она наклонилась и подняла его. Лист было измят и влажен от слез. Мадемуазель разгладила письмо, снова вложила его в конверт и убрала в выдвижной ящик.
Как-то утром по пути в центр города мистер Понтелье заглянул к своему старому другу и семейному врачу доктору Манделе. Доктор уже мало принимал пациентов и, как говорится, почивал на лаврах. Оставив активную медицинскую практику своим помощникам и младшим коллегам, он пользовался репутацией врача скорее мудрого, чем искусного, и к нему весьма охотно обращались за консультацией. Он все еще посещал несколько семейств, связанных с ним узами дружбы, когда им требовались врачебные услуги. Среди них были и Понтелье.
Мистер Понтелье застал доктора за чтением у открытого окна кабинета. Дом почтенного джентльмена находился на порядочном удалении от улицы, в глубине чудесного сада, а потому под окном кабинета царили тишина и покой. Доктор был великим книгочеем. Он недовольно уставился поверх очков на вошедшего, задаваясь вопросом, у кого хватило дерзости побеспокоить его в столь ранний час.
– А, Понтелье! Надеюсь, вы не больны. Проходите и садитесь. С какими новостями вы сегодня утром?
Доктор Манделе был дородным мужчиной с копной седых волос и маленькими голубыми глазками, лишившимися с возрастом былой яркости, но не утратившими проницательности.
– О! Я никогда не болею, доктор. Вы же знаете, что я из двужильной породы – старинного креольского рода Понтелье, которые со временем усыхают и в конце концов их уносит ветром. Я пришел проконсультироваться, вернее, не проконсультироваться, а поговорить с вами об Эдне. Ума не приложу, что с ней такое.
– Мадам Понтелье занедужила? – изумился доктор. – Да ведь я видел ее – по-моему, неделю назад: она шла по Канал-стрит и показалась мне воплощением здоровья.
– Да-да, выглядит она вполне здоровой, – отозвался мистер Понтелье, подаваясь вперед и катая между ладонями свою трость. – Однако ведет себя плохо. Она странная, не похожа сама на себя. Я не могу ее понять, вот и подумал, что, может быть, вы мне поможете.
– И как же она себя ведет?
– Ну, объяснить это нелегко. – Мистер Понтелье снова откинулся на спинку стула. – Она совершенно запустила домашнее хозяйство.
– Ну-ну, не все женщины одинаковы, мой дорогой Понтелье. Мы должны учитывать…
– Мне это известно. Я же сказал, что не могу объяснить. Изменилось ее отношение – ко мне, ко всему и всем. Вы ведь знаете, у меня горячий нрав, но я не желаю браниться или грубить женщине, тем более собственной жене, однако меня довели до этого, и после того, как я выставил себя негодяем, мне дьявольски плохо. Из-за нее мне чертовски неуютно, – возбужденно продолжал он. – Она вбила себе в голову какое-то понятие о непреложных правах женщин, а еще – вы понимаете – мы встречаемся утром за завтраком.
Старый джентльмен поднял косматые брови, выпятил толстую нижнюю губу и постучал по подлокотникам подушечками пальцев.
– Что вы ей сделали, Понтелье?
– Сделал?
– Не общается ли она в последнее время с псевдоинтеллектуалками – сверхдуховными возвышенными существами? – с улыбкой осведомился доктор. – Моя жена рассказывала мне о них…
