У подножия лестницы, которую она не сумела бы одолеть, женщина передала мальчика на руки его отцу. Затем мир, который только что казался Полоумной красным, внезапно почернел, как в тот день, когда она увидела порох и кровь. Она пошатнулась и, прежде чем ее успели поддержать, рухнула на землю.
Очнулась Полоумная у себя дома, в собственной хижине, на собственной кровати. У стола стояла старая негритянка, которая при свете лунных лучей, проникавших сквозь открытую дверь и окна, готовила отвар из ароматных трав. Было очень поздно.
У Полоумной побывали и другие люди, которые обнаружили, что она впала в беспамятство, и уже ушли. Ее навещал Молодой господин, с ним был доктор Бонфис, который сказал, что Полоумная может умереть. Но смерть прошла мимо нее.
С тетушкой Лизеттой, колдовавшей в углу над своим отваром, она заговорила очень ясным и ровным голосом:
– Если ты дашь мне хлебнуть отвара, тетушка Лизетта, думаю, я засну.
И Полоумная действительно погрузилась в крепкий целительный сон, так что старая Лизетта безо всяких угрызений совести тихонько выскользнула наружу и по залитым лунным светом полям возвратилась в свою хижину в новом селении.
Полоумную разбудило первое прикосновение прохладного серого утра. Она спокойно поднялась, словно и не было никакой бури, еще вчера нарушившей ее существование и угрожавшей ему. Надела новое голубое бумазейное платье и белый фартук, поскольку помнила, что сегодня воскресенье. Сварив себе чашку крепкого черного кофе и с удовольствием выпив его, вышла из хижины и опять направилась через знакомое старое поле к берегу байю. Женщина не остановилась там, как всегда бывало прежде, а перешла протоку вброд широким, уверенным шагом, точно делала это всю свою жизнь.
Миновав тополиную поросль, окаймлявшую противоположный берег, она очутилась на краю поля, покрытого лопающимися белыми коробочками хлопчатника, унизанными капельками росы и сверкавшими в рассветных лучах, словно заиндевелое серебро.
Полоумная обвела взглядом округу, испустив долгий глубокий вдох. И медленно, неуверенно, как человек, который плохо знает, как это делается, двинулась вперед, озираясь по сторонам.
В хижинах, из которых вчера доносился шум преследовавших ее голосов, теперь было тихо. Обитатели Беллиссимы еще не вставали. Бодрствовали лишь птицы, с щебетом выпархивавшие то тут, то там из живых изгородей.
Добравшись до окружавшей дом просторной бархатистой лужайки, Полоумная неторопливо и с удовольствием зашагала по дерну, приятно пружинившему под ее ступнями. Затем остановилась, чтобы выяснить, откуда исходит благоухание, растревожившее ее душу воспоминаниями давно минувшей поры. Его источали тысячи голубых фиалок, глядевших на нее с пышных зеленых клумб, и огромные восковые чашечки магнолий у нее над головой, и окружавшие ее кусты жасмина, и розы, которым не было числа. Справа и слева возвышались пальмы, изогнутые широкими изящными дугами. Покрытые искрящейся росой, эти кущи казались поистине волшебными.
Когда Полоумная неторопливо и осторожно поднялась по высокому крыльцу, ведущему на веранду, она обернулась, чтобы посмотреть, какой опасный подъем только что совершила. И краем глаза заметила серебристую петлю реки у подножия Беллиссимы. Душа ее наполнилась ликованием.
Женщина негромко постучала в ближайшую дверь. Вскоре ее осторожно приотворила мать Голубчика. Ей удалось быстро и искусно скрыть удивление, испытанное ею при виде Полоумной.
– А, Полоумная! Это ты, так рано? – спокойным голосом спросила она.
–
– Ему лучше, спасибо, Полоумная. Доктор Бонфис говорит, что у него ничего серьезного. Сейчас он спит. Вернешься, когда он встанет?
–
Полоумная уселась на верхнюю ступеньку крыльца. Когда она впервые в жизни увидела, как над новым, прекрасным миром по ту сторону байю восходит солнце, на лице ее появилось выражение изумления и глубокого удовлетворения.
Когда закончилась война, старая тетушка Пегги отправилась к месье, своему хозяину, и сказала:
– Масса, я никогда от вас не уйду. Я старею, дряхлею, и дни мои в этой обители скорби и греха сочтены. Все, чего я прошу, – это какой-нибудь уголок, где я смогу притулиться и спокойно дождаться конца.
Месье и мадам были весьма тронуты этим знаком привязанности и верности со стороны тетушки Пегги. И при восстановлении плантации, последовавшем сразу же за капитуляцией, старушке отвели симпатичный, мило обставленный домик. Мадам не забыла даже про очень уютное кресло-качалку, в котором тетушка Пегги, по ее собственному выражению, могла «притулиться» и «дождаться конца».
Она до сих пор качается в этом кресле.
Примерно раз в два года тетушка Пегги, ковыляя, притаскивается к усадебному дому и обращается к хозяйке с одними и теми же привычными словами:
