Но люди, конечно, не совсем уж бессердечны. Где-то должен найтись человек, сохранивший дух Христов. Отец Антуан назовет ему такую женщину, и он унесет Лали к ней, вызволит девушку из этой атмосферы смерти. Азенор спешил забрать ее отсюда. Ему чудилось, что каждый миг промедления таит в себе новую опасность, угрожающую ее жизни.
Он укутал обнаженные конечности Лали грубым одеялом и взял ее на руки. Она не сопротивлялась. Ей как будто не хотелось вынимать руку из-под подушки. Когда Лали все же сделала это, Азенор увидел, что она бережно, но крепко сжимает в пальцах подаренное им красивое пасхальное яйцо! Он тихо вскрикнул от радости, когда понял, что это означает. Если бы девушка часами висела у него на шее, рассказывая о своей любви к нему, это и то убедило бы его не больше, чем подобное свидетельство ее чувства. Азенору показалось, будто некие таинственные узы внезапно связали их сердца воедино.
Ему уже не было нужды ходить от двери к двери, умоляя принять Лали на попечение. Отныне она принадлежала ему. Теперь Азенор знал, где ее место, под чьим кровом она найдет пристанище, чьи руки ее защитят.
И Азенор, держа на руках свою возлюбленную, зашагал по лесу уверенной поступью пантеры. В какой-то момент до него донеслась издали странная песнь – возможно, обращенная к луне, – которую затянула, собирая хворост, мадам Зидор. Один раз он остановился в том месте, где по камням струилась прохладная вода, чтобы омыть горячие щеки, руки и лоб Лали. До этого юноша ни разу не прикоснулся к ней губами. Но теперь, когда его внезапно охватил безумный страх из-за того, что девушка не узнаёт его, он инстинктивно прильнул поцелуем к ее пересохшим, пылающим устам. И поцелуй длился до тех пор, пока целительная влажность его губ не сообщила ее губам мягкость и упругость.
Тогда Лали узнала его. Она не сказала ему об этом, но ее окостеневшие пальцы, крепко сжимавшие пасхальный подарок, разжались. Девушка обвила рукой его шею, яйцо упало на землю, и он все понял.
– Сиди подле нее, Транкилина, – велел Азенор дома, уложив Лали на свою кровать. – А я пойду за доктором и за отцом Антуаном. Не потому, что она умирает, – поспешно добавил он, заметив благоговейный ужас, появившийся на лице негритянки при упоминании о священнике. – Она будет жить! Неужели ты думаешь, что я позволю своей жене умереть, Транкилина?
Это была девочка-метиска, едва прикрытая лохмотьями. Расспрашивавшим ее дамам из Кружка совместных усилий она сообщила, что зовут ее Лока, а откуда она родом, ей невдомек, известно лишь, что с байю Чокто.
Однажды она появилась у черного хода «устричного салуна» Фробиссена в Накитоше и попросила поесть. Фробиссен, филантроп-практик, тут же нанял ее мыть бокалы.
У нее это получалось плохо: она била слишком много бокалов. Но поскольку за разбитые бокалы Фробиссен взыскивал с нее, он не возражал, покуда она не начала бить их о головы его клиентов. Тогда он схватил ее за запястье и притащил в Кружок совместных усилий, заседание которого проходило за углом. Это было весьма деликатно со стороны Фробиссена, ибо он вполне мог отвести ее в полицейский участок.
Лока, представшая в своих красных ситцевых обносках перед внимательными взорами кружка, не была красавицей. Нечесаные жесткие черные волосы обрамляли широкое смуглое лицо без единой привлекательной черты, если не считать весьма недурных глаз. Взгляд их, хоть и осоловелый, был вполне искренним. Эта рослая девица была костиста и неуклюжа.
Сколько ей лет, она не знала. Жена священника прикинула, что, вероятно, около шестнадцати. Жена судьи сочла, что это не имеет значения. Жена доктора порекомендовала вымыть и переодеть девушку, прежде чем за нее возьмутся, пусть даже на словах. Это предложение поддержано не было. Окончательное избавление от Локи являлось делом срочным и непростым.
Кто-то упомянул про исправительное учреждение. Остальные возразили.
Мадам Лабальер, жена плантатора, была знакома с живущим в нескольких милях отсюда акадийским семейством Падю, которое, по ее мнению, могло бы приютить девушку к выгоде всех заинтересованных сторон. Акадийка – женщина достойная, многодетная мать, сама выполняющая всю работу по дому. Муж ее – скромный земледелец. У Падю Лока не только научится трудиться, но и получит подобающее нравственное воспитание.
И дело уладилось. Все согласились с женой плантатора, что это один шанс из тысячи, и Локу отправили посидеть на крыльце, пока кружок разбирает следующий вопрос повестки дня.
Впервые очутившись среди маленьких Падю, Лока испугалась, что ненароком передавит ребятишек – так много их было, к тому же ноги ее, обутые в прочные башмаки, которыми снабдил ее дамский кружок, были точно налитые свинцом.
Мадам Падю, маленькая черноглазая воинственная особа, расспрашивала девушку в свойственной ей резкой, прямолинейной манере:
– Как вышло, что ты не говоришь по-французски, а?
Лока пожала плечами.
– Я не хуже других говорю по-английски и немного на языке чокто, – виновато ответила она.
