Романтический герой, каким видит себя Ленский, не может вешать носа - он должен заворачиваться в черный плащ и уходить, непонятый, гордый, таинственный... Но Ленский на самом деле - просто влюбленный мальчик, который не хотел видеть Ольгу перед дуэлью, а все-таки сам не заметил, как «очутился у соседок»; который «вешает нос» от малейшей неприятности, - таков он есть, таким видит его Пушкин. А самому себе он кажется совсем другим - грозным мстителем, который может простить Ольгу, но Онегина никогда:
Не потерплю, чтоб развратитель...
...Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелек...
Все эти громкие фразы Пушкин переводит на русский язык просто и в то же время трагически:
Все это значило, друзья:
С приятелем стреляюсь я.
Вот так оно и бывает в жизни: надвигаются страшные события, их можно изменить, если люди приложат к этому усилия, но усилия не прикладываются - и события происходят неотвратимо. Если бы Ленский знал о любви Татьяны... Если бы Татьяна знала о назначенной на завтра дуэли... Если бы хоть няня сообразила рассказать Ольге, а та - Ленскому о письме Татьяны... Если бы Онегин преодолел свой страх перед общественным мненьем... Ни одно из этих «если бы» не осуществилось.
Петр Ильич Чайковский - замечательный композитор, и опера его «Евгений Онегин» - прекрасное музыкальное произведение. Но, если мы хотим понять всю глубину пушкинского романа, нам непременно надо забыть либретто оперы - оно обедняет, а кое-где и прямо искажает текст Пушкина. Так происходит прежде всего с Ленским. В опере Ленский подан глубоко всерьез. Он стоит на авансцене в черном одеянии, снег падает на его плечи, и волшебная музыка заставляет нас не вслушиваться в стихи, которые он поет. В романе - все иначе. Пушкин сознательно снимает всякую романтическую окраску с поведения Ленского перед дуэлью:
Домой приехав, пистолеты Он осмотрел, потом вложил Опять их в ящик и, раздетый, При свечке, Шиллера открыл...
Что еще может читать перед дуэлью Ленский, кроме как духовного отца всех романтиков - Шиллера? Так полагается по игре, в которую он играет сам с собой, но читать ему не хочется:
Владимир книгу закрывает, Берет перо; его стихи Полны любовной чепухи, Звучат и льются. Их читает Он вслух, в лирическом жару, Как Дельвиг пьяный на пиру.
Ведь Пушкин любит и жалеет своего героя, почему же он так странно говорит о его предсмертных стихах: «полны любовной чепухи», да еще
Стихи на случай сохранились; Я их имею; вот они: «Куда, куда вы удалились, Весны моей златые дни?..»
(Разрядка моя. -
Пушкин написал за Ленского блистательное романтическое стихотворение - так думают некоторые литературоведы до сих пор. Так считал, видимо, и Чайковский, раз эти стихи вдохновили его на серьезную и грустную музыку. Так думал и Лермонтов: ведь он, в сущности, приравнивает к Ленскому самого Пушкина:
И он убит - и взят могилой,
Как тот певец, неведомый, но милый,
Добыча ревности глухой,
Воспетый им с такою чудной силой...
(Лермонтов. «Смерть Поэта»)
Для Лермонтова, который сам был еще и в 1837 году поэтом-романтиком, такое восприятие стихов Ленского естественно. Но сегодня с этими стихами, на мой взгляд, происходит недоразумение.
Как можно не видеть в этих стихах пародии на романтизм? Они не только введены в роман насмешливо - об этом мы уже говорили, - но и самые стихи по своим поэтическим достоинствам невозможны, неприемлемы для зрелого Пушкина.
В молодости Пушкин сам мог бы писать так туманно, неопределенно: «в глубокой мгле таится он» (день); но и тогда Пушкин старался не употреблять привычных, стертых, много раз употреблявшихся другими поэтами слов и образов. А у Ленского - подряд: златые дни, день грядущий, судьбы закон, луч денницы, таинственная сень, ранняя урна, рассвет печальный жизни бурной...
Зрелый же Пушкин, автор пяти глав «Онегина» и «Бориса Годунова», давно отошел и от того стиля, и от тех слов, которые употребляет Ленский. Через несколько строф мы увидим, как Пушкин точно и зорко описывает дуэль, а Ленский, только что осмотрев пистолеты, пишет: «паду ли я, стрелой пронзенны й»; ему точность описаний не важна.
Пушкин не просто написал за Ленского стихи, но и ясно выразил свое отношение к ним. Он еще раз подчеркивает это отношение в строфе XXIII:
Так он писал
На модном слове
(Курсив Пушкина.)
То литературное направление, которое создал Пушкин, гораздо позднее стали называть критическим реализмом. Сам Пушкин называл его «истинным романтизмом», поэтому он и пишет, что не видит в стихах Ленского «романтизма... нимало».
