Прочитаем «Онегина» вместе полностью

Убит! .. Сим страшным восклицаньем Сражен, Онегин с содроганьем Отходит и людей зовет. Зарецкий бережно кладет На сани труп оледенелый; Домой везет он страшный клад. Почуя мертвого, храпят И бьются кони...

(Разрядка моя. - Н. Д.)

В шести строчках два раза повторяется слово страшный. Пушкин нагнетает, сознательно усили­вает тоску, ужас, охватившие читателя. Вот теперь уже ничего нельзя изменить; то, что произошло, необрати­мо. И никакие романтические слова так не передали бы ужаса происходящего, как бытовая деталь: «Почуя мер­твого, храпят и бьются кони...»

Ленский ушел из жизни, уходит и со страниц рома­на. Мы уже говорили о том, почему он погиб. Нет места романтике и романтикам в слишком уж трезвом и слиш­ком низменном мире; Пушкин еще раз напоминает об этом, прощаясь с Ленским навсегда. Строфы XXXVI-XXXIX по­священы Ленскому - уже без малейшей шутливой интона­ции, очень серьезно. Какой был Ленский?

Во цвете радостных надежд, Их не свершив еще для света, Чуть из младенческих одежд, Увял!

Все в нем было прекрасно: «благородное стремление и чувств и мыслей молодых», и «бурные любви желанья, и жажда знаний и труда, и страх порока и стыда», и «сны поэзии святой»... Все это было прекрасно, но так недол­говечно...

В последний раз возникает в романе сопутствующая Ленскому стилистическая нота: все эти возвышенные сло­ва «жаркое волненье», «заветные мечтанья», «признак жизни неземной». Розовый мир поэта исчезает - он не мог сохраниться в соприкосновении с окружавшим его миром пошлости. Для Ленского возможны были три пути: гибель; разрушение мечтаний - замена их буднич­ной жизнью; и - третий - путь самого Пушкина, пере­смотревшего свои романтические увлечения.

Быть может, он для блага мира Иль хоть для славы был рожден; Его умолкнувшая лира Гремучий, непрерывный звон В веках поднять могла...

Но путь к славе не легок и не прост; хватило бы у Ленского мудрости, воли, таланта, труда, чтобы идти этим путем?

А может быть и то: поэта Обыкновенный ждал удел... ...Во многом он бы изменился, Расстался б с музами, женился, В деревне, счастлив и рогат, Носил бы стеганый халат; Узнал бы жизнь на самом деле... ...И наконец в своей постеле

Скончался б посреди детей, Плаксивых баб и лекарей.

Ужасно подумать, что такая судьба могла ждать чер­нокудрого мечтателя - но что поделать, она не просто возможна, а даже наиболее вероятна. Ведь прочны толь­ко выстраданные, проверенные умом, сердцем, делом убеждения, а Ленский-то жил в выдуманном мире, лю­бил выдуманную женщину...

Но что бы ни было, читатель, Увы, любовник молодой, Поэт, задумчивый мечтатель, Убит приятельской рукой!

Какое бы будущее ни предстояло Ленскому, Онегин отнял жизнь у человека, который мог быть счастлив. Пушкин ничего не говорит об Онегине, но мы неотступ­но думаем о нем. Как ему жить теперь в своем доме, где все напоминает о друге: вот здесь обедали вдвоем, в этой карете ездили к Лариным, об этих книгах говорили, из этого бокала любил он пить вино, здесь у камина сидел вечерами... Сколько должен был Онегин передумать, как истерзать себя за малодушие, за трусость, каким судом осудить?

Пушкин не обвиняет Онегина, а объясняет нам его. Неумение и нежелание думать о других людях оберну­лось такой роковой ошибкой, что теперь Евгений каз­нит самого себя. И уже не может не думать о содеянном. Не может не научиться тому, чего раньше не умел: стра­дать, раскаиваться, мыслить... Так смерть Ленского ока­зывается толчком к перерождению Онегина. Но оно еще впереди. Пока Пушкин оставляет Онегина на распутье - верный своему принципу предельной краткости, он не рассказывает нам, как Ленского привезли домой, как узнала Ольга, что было с Татьяной...

Все это мы отлично можем себе представить, зная характеры людей, близких Ленскому. А Пушкин не от­вечает на наши вопросы:

Что-то с Ольгой стало? В ней сердце долго ли страдало, Иль скоро слез прошла пора?

И где теперь ее сестра? И где ж беглец людей и света, Красавиц модных модный враг, Где этот пасмурный чудак, Убийца юного поэта?

Пушкин оставляет своих героев, чтобы встретить­ся с читателем лицом к лицу. Он обещает: «Со време­нем отчет я вам подробно обо всем отдам, но не теперь». И признается: «Хоть я сердечно люблю героя моего... но мне теперь не до него». Не до него - потому что на­стала пора рассказать читателю-другу об очень важных мыслях, чувствах, о новом понимании жизни, которое открылось Пушкину. Именно здесь, к концу шестой главы, после смерти Ленского, Пушкин прощается со своей молодостью. Это понятно: Ленский и есть моло­дость Пушкина, мечты, романтизм, восторженное от­ношение к жизни...

Лета к суровой прозе клонят, Лета шалунью рифму гонят, И я - со вздохом признаюсь За ней ленивей волочусь... ...Другие, хладные мечты, Другие, строгие заботы И в шуме света и в тиши Тревожат сон моей души.