Пушкин описывает приготовления к дуэли с такой точностью, как будто составляет руководство по стрельбе. Если бы мы ничего не знали об оружии пушкинской эпохи и его применении, мы по одному этому описанию могли бы восстановить это оружие: молоток, забивающий шомпол; граненый ствол... «И щелкнул в первый раз курок» - какая безнадежность в этой строчке! В первый раз - когда заряжают, но он щелкнет и во второй раз - во время выстрела...
Вот порох струйкой сероватой На полку сыплется. Зубчатый, Надежно ввинченный кремень Взведен еще...
Мы видели игру слов «враг-друг» в описании подготовки к дуэли. Теперь, когда все уже готово, в последнюю минуту, Пушкин еще раз называет противников друзьями: Зарецкий, с удовольствием выполняя свои обязанности, «друзей развел по крайний след, и каждый взял свой пистолет».
«Теперь сходитесь».
Хладнокровно, Еще не целя, два врага Походкой твердой, тихо, ровно Четыре перешли шага, Четыре смертные ступени.
(Разрядка моя. - Н. Д)
Вот теперь они уже окончательно стали врагами. Уже идут, поднимая пистолеты, уже несут смерть... Так долго, так подробно Пушкин описывал подготовку к дуэли, а теперь все происходит с непостижимой быстротой:
Онегин выстрелил... Пробили Часы урочные: поэт Роняет молча пистолет,
На грудь кладет тихонько руку И падает...
Второй раз на протяжении всего романа Пушкин не заканчивает описание события в одной строфе, а резко переносит его в следующую. Так он сообщил нам смятение Татьяны перед свиданием с Онегиным:
И, задыхаясь, на скамью Упала.
Так он сообщает о смерти Ленского. Строфа XXX кончается строчкой: «роняет молча пистолет» и запятой - у читателя есть еще надежда: может, только ранен? Но строфа XXXI снимает надежду:
На грудь кладет тихонько руку И падает. Туманный взор Изображает смерть, не муку.
И вот здесь, перед лицом смерти, Пушкин уже очень серьезен. Когда Ленский был жив, можно было, любя, посмеяться над его наивной мечтательностью. Но теперь случилось непоправимое:
Младой певец Нашел безвременный конец! Дохнула буря, цвет прекрасный Увял на утренней заре, Потух огонь на алтаре!..
Те же самые слова, которые так любил бедный романтик: «младой», «буря», «увял», «потух огонь», - Пушкин отдает дань романтическому стилю Ленского, но уже в следующих строках пишет о его смерти по-своему, по-пуш- кински:
Недвижим он лежал, и странен Был томный мир его чела. Под грудь он был навылет ранен; Дымясь, из раны кровь текла.
Это не «стрелой пронзенный» - здесь абсолютная, почти научная точность описания: «под грудь он был навылет ранен» - и вместе с тем та мрачная торжественность, которую несет с собой смерть, высокие слова: «томный мир его чела...»
Тому назад одно мгновенье В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь, Играла жизнь, кипела кровь...
Если умирает старый, больной человек, - все равно ничего не может быть страшнее минуты, когда вот - только что он шевелился, дышал, глаза жили - и нет ничего: недвижим и холоден... Но когда это происходит с молодым, полным сил, только что блиставшим здоровьем и красотой...
Теперь, как в доме опустелом, Все в нем и тихо и темно; Замолкло навсегда оно. Закрыты ставни, окны мелом Забелены. Хозяйки нет. А где, бог весть. Пропал и след.
Сколько бы я ни перечитывала шестую главу, меня каждый раз заново поражает это сравнение погибшего человека с опустелым домом.
И - главное - сразу за привычными, много раз использованными романтиками сравнениями: «цвет... увял», «потух огонь»...
Мне всегда кажется, что, горюя о Ленском, жалея его, Пушкин в шестой главе еще больше жалеет Онегина.
Приятно дерзкой эпиграммой Взбесить оплошного врага; Приятно зреть, как он, упрямо Склонив бодливые рога, Невольно в зеркало глядится И узнавать себя стыдится...
...Но отослать его к отцам Едва ль приятно будет вам.
Что ж, если вашим пистолетом Сражен приятель молодой...
(Разрядка моя. -
113
Так Пушкин возвращается к словам-антонимам: враг друг, приятель. Так он, гуманист, разрешает проблему, волнующую людей всегда: имеет ли человек право лишить другого человека жизни? Достойно ли это - испытывать удовлетворение от убийства, даже если убит враг?
5 Н. Долинина
Разумеется, Пушкин не говорит здесь об убийстве врага во время войны. Его волнует другое: личная вражда. Поставить врага в унизительное положение - да, это приятно. Но убить его, взять на себя единоличную ответственность за лишение человека жизни - нет! Даже если он твой враг - нет! А если друг?!
Онегин получил суровый, страшный, хотя и необходимый урок. Перед ним - труп друга. Вот теперь окончательно стало ясно, что были они не врагами, а друзьями. Пушкин не только сам понимает мученья Онегина, но и читателя заставляет понять их:
Скажите: вашею душой Какое чувство овладеет, Когда недвижим, на земле Пред вами, с смертью на челе, Он постепенно костенеет, Когда он глух и молчалив На ваш отчаянный призыв?
Онегину невероятно тяжело. Но Зарецкого ничто не мучит. «Ну что ж? убит», - решил сосед.
