Его везли в Москву «свободно, не в виде арестанта» (так было сказано в приказе), но в сопровождении фельдъегеря, и оставшаяся в Михайловском няня не знала, куда и зачем его повезли, металась в отчаянии.
Разговор Пушкина с Николаем I широко известен. «Что сделали бы вы, если бы четырнадцатого декабря были в Петербурге?» - спросил царь. «Стал бы в ряды мятежников», - ответил поэт.
Он был гражданином, этот легкий и веселый человек. Шесть лет назад брат императора Николая Александр I отправил Пушкина в ссылку за то, что он «наводнил всю Россию возмутительными стихами». Слово «возмутительный» употреблялось тогда в ином значении, чем теперь: призывающий к возмущению, к мятежу. Тогда он написал оду «Вольность», и послание к Чаадаеву, и «Деревню»; он показывал знакомым в театре портрет Лувеля, убившего родственника французского короля, с надписью: «Урок царям», - но тогда он еще верил в конституционную монархию. В «Вольности» он прославлял Закон, которому должны подчиниться и цари, и народы; в «Деревне» надеялся увидеть «рабство, падшее по манию царя».
За шесть лет он многое узнал, и передумал, и понял. В Михайловском он читал бесконечно, требовал от брата еще и еще книг; изучал «Историю государства Российского» Карамзина, думал над опытом русской истории. Незадолго до декабрьского восстания он кончал «Бориса Годунова» - трагедию, в которой главным героем стал народ.
Живая власть для черни ненавистна.
Они любить умеют только мертвых, -
говорил царь Борис в его трагедии.
Александр Пушкин в 1825 году понял то, чего не могли понять люди XVII века, герои его трагедии: всякая царская власть ненавистна народу. Трагедия кончается сценой возведения на престол Самозванца, которого народ поддерживал, пока он воевал против царя Бориса. Бояре обращаются к народу: «Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!» Народ безмолвствует (выделено Пушкиным). Сначала Пушкин хотел кончить трагедию иначе: запуганный боярами народ кричит то, что от него требуют. Потом изменил концовку: в безмолвии народа он услышал ненависть и силу.
Гаврила Пушкин, предок Александра, воюющий на стороне Самозванца, говорит в трагедии такие слова:
Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением; да! мнением народным.
Мы не можем знать, о чем думал Пушкин, работая над своей трагедией осенью 1825 года, но мы знаем: он понимал, что всякая попытка захватить и сохранить власть без поддержки народа обречена на неудачу. «Сто прапорщиков не могут изменить государственный строй России», - сказал Грибоедов. Пушкин тоже пришел к этой мысли. И все-таки ответил на вопрос царя: «Стал бы в ряды мятежников».
Не мальчиком, не юношей - взрослым человеком разговаривал он с царем. Знал, какие последствия может иметь его ответ. И - сказал то, что думал. Не хотел и не мог иначе.
Зачем ему было рисковать собой, ведь друзьям от этого не стало легче? Может, благоразумнее было промолчать или сказать царю что-нибудь более для него приемлемое? Что бы от этого изменилось?
Изменилось бы то, что это был бы ответ другого человека, не Пушкина. Пушкин не мог ответить иначе, таков он был - и, написав Николаю I стихи, он поставил ему в пример Петра I и посоветовал:
Во всем будь пращуру подобен;
Как он, неутомим и тверд.
И памятью, как он, незлобен.
Царь не внял его советам. Он сам знал, как ему править Россией. Герцен писал об этом времени: «Одна лишь звонкая и широкая песнь Пушкина звучала в долинах рабства и мучений...» Но и этой песне подрезали крылья: в Петербурге в Институте литературы, который чаще называют Пушкинским домом, хранится рукопись «Медного всадника», исчерканная красным карандашом царя, - «Медный всадник» не был напечатан при жизни автора. После его смерти Жуковский нашел у него в столе много стихов, о существовании которых даже самые близкие люди не знали. Десятую главу «Онегина» Пушкину пришлось сжечь - хранить ее было опасно.
Молодость не вернешь - он это знал. Вспоминать о ней было тяжко: слишком многие люди приходили на память - те, о ком он позже скажет: «Иных уж нет, а те далече...» Но идеалам своей юности он остался верен - одинокий, измученный человек.
Не случайно годы 1826-1830 биографы Пушкина называют годами странствий: он места себе не находил, тоскливо было ему жить - и преодолеть тягостные мысли было не так-то просто. Шестую главу «Онегина» он кончил в середине 1826 года и, хотя обещал читателям вернуться к своему герою, не возвращался к нему долго - трудное было время. Вот почему так грустно начинается седьмая глава; горькие мысли приходили ему на ум, когда он видел просыпающуюся весну:
Или с природой оживленной Сближаем думою смущенной Мы увяданье наших лет, Которым возрожденья нет? Быть может, в мысли нам приходит Средь поэтического сна Иная, старая весна...
