Не радо потому, что обрывается привычная, милая жизнь, когда можно в любую минуту выскочить на крыльцо «морозной пылью подышать», когда полагается «первым снегом с кровли бани умыть лицо, плеча и грудь», - эта жизнь уходит, а что впереди?
Описание отъезда Лариных, разумеется, было воспринято многими современными Пушкину критиками как непристойное нарушение поэтических норм. Но мы уже знаем, что Пушкин не боялся критиков.
Отъезда день давно просрочен, Проходит и последний срок. Осмотрен, вновь обит, упрочен Забвенью брошенный возок. Обоз обычный, три кибитки Везут домашние пожитки, Кастрюльки, стулья, сундуки, Варенье в банках, тюфяки, Перины, клетки с петухами, Горшки, тазы et cetera, Ну, много всякого добра. И вот в избе между слугами Поднялся шум, прощальный плач: Ведут на двор осьмнадцать кляч...
Если бы таким образом описывался выезд старой помещицы Лариной, над которой автор смеется, - тогда критики ничего не могли бы возразить. Но кроме старушки Лариной, на «осьмнадцати клячах», с кастрюльками, горшками и тазами отправляется в Москву героиня романа, прекрасная возвышенная девушка, да еще влюбленная, да еще несчастная, этого не только враги Пушкина, но и многие друзья не могли ни понять, ни принять. Как - на фоне бранящихся баб, бородатого форейтора, прощающейся с барами челяди - героиня произносит романтическую речь:
«Простите, мирные места! Прости, приют уединенный! Увижу ль вас?..» И слез ручей У Тани льется из очей.
Голос автора, такой веселый в первых главах, теперь звучит грустно. Российские дороги, немало измучившие поэта, не меняются со времени Соловья-разбойника и- так думает Пушкин - если изменятся, то «лет через пятьсот». Тогда наступит блаженство:
Шоссе Россию здесь и тут,. Соединив, пересекут, Мосты чугунные чрез воды Шагнут широкою дугой, Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды, И заведет крещеный мир На каждой станции трактир.
Это не насмешка - про трактир, это стон человека, много ездившего по стране, где
Трактиров нет. В избе холодной Высокопарный, но голодный Для виду прейскурант висит И тщетный дразнит аппетит.
Мне всегда страшно и больно думать, что такому человеку, как Пушкин, столько приходилось терпеть простых земных неудобств: писал он своего «Онегина» при жалкой свечке, умывался из ковшика, ездил в неудобных повозках, тащили его полудохлые клячи, нестерпимо медленно - да еще ругань станционных смотрителей, да еще перекусить негде: «трактиров нет»... А у нас все это есть, только работать так, как Пушкин, мы не умеем.
И все-таки, несмотря на грустный жизненный опыт, на потери и беды, на крайнюю неопределенность в будущем, все-таки Пушкин не расстается с милым своим юмором, с веселой насмешкой: «сельские циклопы» (он имеет в виду кузнецов) у него благословляют «колеи и рвы отеческой земли», поскольку им достается немалый заработок при починке непрерывно ломающихся колясок и карет; зимняя дорога у него гладка, «как стих без мысли в песне модной». И только над бедной Татьяной он не смеется, а сочувствует ей:
...наша дева насладилась Дорожной скукою вполне: Семь суток ехали оне.
И тут же делится с читателем своей радостью - так ему было одиноко в Михайловском, и вот, наконец, увидел он Москву:
Ах, братцы! как я был доволен, Когда церквей и колоколен, Садов, чертогов полукруг Открылся предо мною вдруг!
И после интимного, чуть насмешливого тона - торжественные, возвышенные строки о Москве:
Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе! Москва... как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!
Пушкин умел отделять парадный, казенный патриотизм царских манифестов и светских раутов от того народного патриотизма, который живет в душе каждого честного человека и который через полвека воплотил Толстой в «Войне и мире». И кто знает - не выросла ли поразительная сцена, когда Наполеон ждет депутацию бояр с ключами от города, из коротких пушкинских строк:
Нет, не пошла Москва моя К нему с повинной головою. Не праздник, не приемный дар, Она готовила пожар Нетерпеливому герою...
Москва пушкинской эпохи - торговый город, обиталище» старого российского барства, «ярманка невест»- описана с исчерпывающей полнотой: в девяти строчках Пушкин только перечисляет то, что видит Татьяна из окна возка: «будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари, дворцы, сады, монастыри» и т. д. В этом списке - все противоречия большого города: рядом оказываются дворцы - и лачужки, купцы - и монастыри, аптеки- и магазины моды... Но «бульвары, башни, казаки»- все это героиня Пушкина видит из окна. А тот мир, в котором ей предстоит жить, напоминает знакомое окружение - Петушковых, Гвоздиных и прочих...
