Прочитаем «Онегина» вместе полностью

Татьяна вслушаться желает В беседы, в общий разговор; Но всех в гостиной занимает Такой бессвязный, пошлый вздор; Все в них так бледно, равнодушно; Они клевещут даже скучно... ...И даже глупости смешной В тебе не встретишь, свет пустой.

Читая эту строфу, я всегда вспоминаю человека го­раздо старше Татьяны, и умней, и образованней ее, вот так же, с широко открытыми глазами вошедшего впервые в светскую гостиную - только петербургскую - и все мечтавшего услышать свежие слова, умные мыс­ли... Это - Пьер Безухов. Ничего, конечно, общего нет- только одно: тяжко живому, светлой души человеку в этом мире бездушия!

Разумеется, Татьяна не могла понравиться людям, воплощающим этот мир. «Архивны юноши толпою на Таню чопорно глядят и про нее между собою неблаго­склонно говорят», можно себе представить, что это в большинстве своем за юноши, если «служить в архи­вах» Чацкому советовал Молчалин! Но Пушкин верен себе: и здесь, в московской гостиной, он посылает на по­мощь Татьяне своего друга:

У скучной тетки Таню встретя, К ней как-то Вяземский подсел И душу ей занять успел...

Конечно, яркие, умные, добрые люди встречаются изредка и здесь. Но их немного, им тоже тоскливо... И не может Татьяна, привыкшая к свободной жизни и ес­тественным человеческим отношениям, смириться с мос­ковской шумной и бестолковой жизнью, с показными чувствами, с миром, где

... кажут франты записные Свое нахальство, свой жилет И невнимательный лорнет,

где

Шум, хохот, беготня, поклоны, Галоп, мазурка, вальс... -

вот и все, чем живут люди.

Вероятно, Ольге было бы весело на московском бале. На нее, должно быть, обратились бы и «дам рев­нивые лорнеты», и «трубки модных знатоков из лож и кресельных рядов». Ольга ведь и в деревне жила по­верхностной жизнью, какая царствует в Москве. Но Татьяна знает иную жизнь: мечты, глубокие и сложные мысли, серьезные чувства, настоящие страдания и под­линные радости.

Ей душно здесь... она мечтой Стремится к жизни полевой, В деревню, к бедным поселянам... ...Ив сумрак липовых аллей, Туда, где он являлся ей.

(Курсив Пушкина.)

И вот в такую минуту, когда «мысль ее далече бро­дит; забыт и свет и шумный бал», - в жизнь Татьяны вхо­дит то, что любая из присутствующих в зале женщин, молодых и старых, красивых и некрасивых, умных и глу­пых, назвала бы счастьем:

А глаз меж тем с нее не .сводит Какой-то важный генерал.

(Разрядка моя. - Н.Д.)

В либретто оперы «Евгений Онегин» генералу дана звонкая оперная фамилия Гремин, и он даже впрямую объясняет зрителю, как любит Татьяну и как она зажгла его жизнь. Ничего этого у Пушкина нет. О муже Татья­ны мы узнаем мало - меньше, чем об Ольге, меньше даже, чем о Зарецком, - и это тоже явное нарушение существо­вавших до Пушкина литературных норм: как-никак, муж героини - значительное лицо, а ему не дается даже фами­лии, даже возраста. Представление о муже Татьяны как о старом человеке тоже порождено оперой. Пушкин - здесь, в седьмой главе, - не дает никаких указаний на его возраст. Он вообще определяет генерала только двумя словами: «важный» - это восприятие тетушек, и «тол­стый» - это восприятие Татьяны. Но толстым ведь мо­жет быть и не старый человек!

Более подробно мы вместе с Пушкиным будем гово­рить о супруге Татьяны в связи с восьмой главой. Сей­час нас волнует другое.

Но здесь с победою поздравим Татьяну милую мою И в сторону свой путь направим, Чтоб не забыть, о ком пою... Да кстати, здесь о том два слова: Пою приятеля младого

И множество его причуд. Благослови мой долгий труд, О ты, эпическая муза! И, верный посох мне вручив, Не дай блуждать мне вкось и вкривь. Довольно. С плеч долой обуза! Я классицизму отдал честь: Хоть поздно, а вступленье есть.

(Курсив Пушкина.)

Удивительно верен себе Пушкин! Вдруг в конце предпоследней главы он пишет - по всем прави­лам классицизма - вступление!

Кто б ни был ты, о мой читатель, Друг, недруг, л хочу с тобой Расстаться нынче как приятель...

Весной 1942 года мой отец подарил мне на день рождения стакан семечек и... восьмую главу «Евгения Онегина». С тех пор прошло много лет, и, конечно, я по­лучала много подарков, но никогда уже не получу такого бесценного. Теперь я знаю «Онегина» наизусть, тог­да я вообще не читала его, слышала, правда, о его геро­ях, учила, как все дети, отрывок про солнышко, кото­рое реже блистало, и, разумеется, не могла даже при­близительно понять глубину и мудрость восьмой гла­вы, перед которой преклоняюсь теперь. Но тогда, дев­чонкой, слушая восьмую главу, я впервые не поняла еще, но ощутила, что есть высокая радость в душевном при­косновении к гению...