Прочитаем «Онегина» вместе полностью

Молодой Пушкин на юге был романтиком. Зрелый Пушкин - реалист, описывая это время, вспоминает и прежние слова: «услаждала», «волшебством», «во мгле ночной», «немолчный шепот»... Но вот - после того, как муза «смиренные шатры племен бродящих посещала, и между ими одичала», -

Вдруг изменилось все кругом, И вот она в саду моем Явилась барышней уездной, С печальной думою в очах, С французской книжкою в руках.

И снова перед нами - зрелый Пушкин, автор «Оне­гина». Только пять строф понадобилось ему, чтобы вспомнить всю свою жизнь - нелегкую и счастливую, пе­реполненную бедами и радостями. Есть немало людей, уходящих от своей молодости без оглядки, - зачем хра­нить свежую наивность юных дней, без нее проще... Есть другие - они несут юность свою в сердце до гроба, оста­ются верны ей.

Таков Пушкин. Все, что он очень серьезно скажет нам о трудной жизни взрослого человека, - все окрашено чис­тым светом его юности, который он пронес через жизнь. Была молодость - она ушла. Были друзья - их погубили.

Но осталась память о них, верность этой памяти, тому делу, за которое они отдали жизнь, пошли в нерчинские рудники. Осталась муза. Она неизменна, она всегда останется честной и светлой, везде поможет жить.

И ныне музу я впервые На светский раут привожу...

В первой главе мы видели петербургский бал глаза­ми Пушкина - но мельком, в сущности, с улицы, через окно: «По цельным окнам тени ходят...» Мы успели уви­деть, как вошел Онегин, как «летают ножки милых дам», но не видели петербургского света близко и не слышали его суждений. Теперь, в восьмой главе, нас приводят на «светский раут» вместе с музой и заставляют смотреть вокруг ее любопытным и чистым взглядом. Но ведь и этот взгляд - пушкинский! Он, проведший в свете молодость, увлекавшийся «шумной теснотою», отвергнувший это увлечение, как многие другие, отлично знающий цену очарованиям и разочарованиям света, - он умеет взгля­нуть свежо, беспристрастно на то, что хорошо знакомо, и поделиться с любопытным читателем не только опы­том своим, но и новизной восприятия!

В свете многое привлекательно. Мы вместе с музой любуемся

шумной теснотою, Мельканьем платьев и речей, Явленьем медленным гостей Перед хозяйкой молодою, И темной рамою мужчин Вкруг дам, как около картин.

Не случайно же Пушкин почти дословно повторяет слова, найденные в первой главе: опять «шумная тесно­та» - атмосфера вечного праздника, легкости, веселья... И музыка - медлительная мелодия старинного танца зву­чит в пушкинских строках: «мельканье», «явленье мед­ленное» - слышатся неторопливые звуки полонеза...

Гоголь, издеваясь над балом в губернском городе N, сравнивает мужчин в черных костюмах, кружащихся во­круг дам в светлых платьях, с мухами на сахаре! Пушкин любуется живописной картиной бала, он видит «темную

раму мужчин вкруг дам»... Чистому взгляду музы не про­сто интересна, но и приятна внешняя сдержанность и красота светского сборища. Но...

Но это кто в толпе избранной

Стоит безмолвный и туманный?

Для всех он кажется чужим.

Мелькают лица перед ним

Как ряд докучных привидений.

Пушкин умеет смотреть сразу за всех: и за нас с вами, только на сцене видевших балы, и за свою «музу резвую», и за Онегина, знающего цену и внешней красоте света, и внутренней его низости. «Для всех он кажется чужим». Это новость. Онегину первой главы свет наскучил, опо­стылел, но он был там своим. А теперь - он чужой, и ему привычные лица кажутся «рядом докучных привидений».

Пушкин забрасывает читателя вопросами - и не так уж просто догадаться, от кого исходит каждый из этих вопросов:

Зачем он здесь?

Кто он таков? Ужель Евгений?

Ужели он?.. Так, точно он.

- Давно ли к нам он занесен?

Самый главный из этих вопросов и бесспорно при­надлежащий Пушкину - вот какой: «Зачем он здесь?» Мы не видели Онегина три года. Мы расстались с ним в горь­кую, переломную минуту его судьбы - он отказался от люб­ви, убил друга и ужаснулся тому, что совершил. Где он был эти три года, о чем думал, что чувствовал - мы не знаем. Но «зачем он здесь»? Мы все-таки верим в Онегина, в его душу, и очень не хочется думать, что здесь, в свете, он най­дет себе место и успокоение. Пушкин сам себя спрашивает и сам себе отвечает: «Ужели он?.. Так, точно он». Но в размышления поэта врывается другой голос, холодный, иронический голос светского человека: «Давно ли к нам он занесен?» И это «к нам», и то, что Онегин «занесен» ка- ким-то роком, судьбой, как будто не своей волей, не сам приехал, а занесен, - все это развивает уже высказанную мысль: «Для всех он кажется чужим». Пересуды светских франтов злы и разнообразны:

Все тот же он иль усмирился? Иль корчит так же чудака? Скажит, чем он возвратился? Что нам представит он пока?

Здесь каждое слово расширяет и углубляет пропасть между Онегиным и обычным светским человеком. Поче­му, спрашивается, он должен «усмириться»? Значит, в прежние годы, живя в свете, Евгений уже раздражал окружающих своей необычностью? Да, конечно, раз о нем говорят резкое слово: «корчит чудака».