Прочитаем «Онегина» вместе полностью

Главная доблесть всякого мещанина - самолюбова­ние, самовосхваление. Те, кто не похожи на него, кажут­ся ему чудаками: разве можно искренне не хотеть похо­дить на него? Значит, все, кто не похожи на него, что-то из себя «корчат». И не случайно светские пошляки спра­шивают: «Чем ныне явится?» - ч е м, а не кем.

Предположения о том, каким «явится» теперь Евге­ний, сыплются одно за другим:

Чем ныне явится? Мельмотом, Космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой, Иль маской щегольнет иной...

(Разрядка моя. - Н. Д.)

Свет старается подогнать Онегина под привычный шаблонный тип - то, что человек может быть не таким, как все, и в то же время самим собой, непонятно свету. Все, что не похоже на общий уровень, объявляет­ся маской, и никому не приходит в голову, что именно люди общего уровня - маски, а те, кто не похож на них, - живые...

И, конечно, как всякая ограниченная душа, человек света считает себя всеведущим и дает указания:

Иль просто будет добрый малый, Как вы да я, как целый свет? По крайней мере мой совет: Отстать от моды обветшалой.

(Разрядка моя. - //. Д.)

Посредственность страх как не любит тех, кто выде­ляется. Ей обязательно нужно, чтобы все были похожи друг на друга, чтобы все были «средними», обычными, не «выскакивали»... Вот и советуют Онегину быть «добрым ма­лым», как все...

Пушкин стоял в стороне и слушал, как судили о его герое. Он терпел, пока Онегина называли то космополи­том - гражданином вселенной, то патриотом, то Гароль­дом - разочарованным героем Байрона, то квакером - религиозным сектантом... Но когда Онегину начали со­ветовать и указывать, как жить, Пушкин не выдержал и ворвался в разговор:

Знаком он вам? - И да и нет.

Это очень важная строчка. Да, конечно, Евгений знаком свету: он провел в нем восемь лет, и жизнь его была на виду у всех - «однообразна и пестра», как у «доб­рых малых». Но что-то в нем и раньше было не такое, как у других. А теперь, после трехлетнего отсутствия, может, разрослась в нем эта непохожесть на других? Вот почему человек света отвечает: «И да и нет». А Пушкин уже не хочет остановиться, уже бросился в бой за свое­го героя:

Зачем же так неблагосклонно Вы отзываетесь о нем?

За то ль, что мы неугомонно Хлопочем, судим обо всем...

Кто это - мы? Люди вообще? Или люди в пышном петербургском зале? Хотелось бы ответить: конечно, толь­ко светские бездельники. Но ведь и сейчас мы умеем - все еще умеем «неугомонно» и скоропалительно судить о тех, кого считаем странными! А Пушкина возмущает,

Что пылких душ неосторожность Самолюбивую ничтожность Иль оскорбляет, иль смешит, Что ум, любя простор, теснит, Что слишком часто разговоры Принять мы рады за дела, Что глупость ветрена и зла, Что важным людям важны вздоры, И что посредственность одна Нам по плечу и не странна?

Строфы IX-XI восьмой главы едва ли не самые важ­ные в романе. Они написаны подряд, без кавычек, и мы не сразу догадываемся, что говорит их вовсе не один че­ловек. Это принципиальный, идейный спор Пушкина с человеком из враждебного, ненавистного ему мира; это - два прямо противоположных мировоззрения.

Вмешавшись в светскую беседу об Онегине, Пушкин в строфе IX горько смеется над тем идеалом, который создали себе «важные люди». Посредственность, самолю­бивая ничтожность - вот кто счастлив, вот кто не вызы­вает удивления или недовольства. «Молчалины блажен­ствуют на свете!»

И сейчас же - в строфе X - эта самая посредствен­ность отвечает поэту, рисуя свой идеал:

Блажен, кто смолоду был молод, Блажен, кто вовремя созрел, Кто постепенно жизни холод С летами вытерпеть умел; Кто странным снам не предавался, Кто черни светской не чуждался...

«Смолоду был молод» и «вовремя созрел» - ведь это же тот самый тип человека, который забыл, предал свою юность, оставил «на дороге» ее идеалы и пошел дальше без них.

Жизнь, как у всех, расчисленная заранее, без неожи­данностей, без взлетов, без падений:

Кто в двадцать лет был франт иль хват,

А в тридцать выгодно женат;

Кто в пятьдесят освободился

От частных и других долгов,

Кто славы, денег и чинов

Спокойно в очередь добился...

Нам вполне знакомы такие люди. Вот Молчалин «в двадцать лет был франт иль хват, а в тридцать выгод­но женат». Вот Скалозуб «славы, денег и чинов спокойно в очередь добился». Конечно, каждый из них «жизни холод с летами вытерпеть умел»! Конечно, ни один из них «странным снам не предавался»! Но были ведь и дру­гие люди. Они добивались славы не в очередь - му­жеством, трудом, талантом. Они «предавались странным снам» и шли за эти «сны» на каторгу. Мы знаем таких людей и в книгах, и в жизни. Это Пьер Безухов и Андрей Болконский, это Пестель и генерал Волконский, полу­чивший высокий чин совсем молодым, это сам Пушкин он не хотел терпеть холод жизни и, конечно, не был сре­ди тех,

О ком твердили целый век: N.N. прекрасный человек.