Прочитаем «Онегина» вместе полностью

Свою постылую свободу Я потерять не захотел... ...Я думал: вольность и покой Замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан!

Через несколько лет, в 1834 году, Пушкин, уже же­натый на Гончаровой, снова придет к убеждению, что «на свете счастья нет, но есть покой и воля». Теперь же, в 1830 году, и он, и его герой стремятся к бурям, надеют­ся на их освежающую силу...

Татьяна начала свое письмо сдержанно, на «вы» - и не выдержала холодного тона: «То воля неба: я твоя; вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой...» Онегин не заменяет «пустого вы сердечным ты», но и он, начав письмо спокойно, не выдерживает холодного тона, и мучительная страсть прорывается в его письме;

Нет, поминУтно Видеть Вас, ПоВсюдУ сЛедоВать за Вами, УЛыбку Уст, дВиженье гЛаз Ловить ВЛюбленными гЛазами..,

(Выделено мною. - Н. Д.)

Вдруг теперь, через столько лет, в письме Онегина начинает звучать нежная мелодия Ленского: в - л - у... Все, что он видел и пережил в жизни, весь опыт его вло­жен в эту любовь - последнюю его надежду...

Маяковский, по рассказам друзей, любил читать письмо Онегина наизусть и без конца повторял строки:

Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я...

Когда мы говорим: «утром» - то противоположное понятие: «вечером». Привычный контраст: день-ночь, утро-вечер. Но Онегину не дожить до вечера, это очень долго.

Я УТРОМ должен быть уверен, Что с вами ДНЕМ увижусь я.

(Выделено мною. - Я. Д.)

Трудно писать такое письмо человеку, чью любовь ты отверг. Еще труднее понимать, что человек этот со­всем тебя не знает и может не поверить, увидеть «затеи хитрости презренной» там, где кипит мучительное и глубокое чувство... Трудно и потому, что каждому че­ловеку свойственно свое чувство, свои страдания считать исключительными. А Онегин, при всем уме, обыкновенный человек, и он считает истинным только свой опыт:

Когда б вы знали, как ужасно Томиться жаждою любви, Пылать - и разумом всечасно Смирять волнение в крови... ...А между тем притворным хладом Вооружать и речь и взор, Вести спокойный разговор, Глядеть на вас веселым взглядом!..

Как будто Татьяна не знает всего этого! Как будто ей не приходилось «смирять волнение в крови» и «вести спокойный разговор»; как будто сам Онегин не рассер­дился, когда она не сразу сумела сдержать себя на име­нинах!

Теперь ему даже подумать страшно о тех временах, когда он отверг свою любимую. Он не может понять себя самого, каким был он тогда, - не может, потому что те­перь он другой.

Если бы он, такой, как теперь, встретил Татьяну в деревне! Может, были бы они счастливы; может, и Лен­ский остался бы жив... Но увы, так вот и случается в жиз­ни: опыт приходит слишком поздно, и горько приходит­ся каяться за необдуманные поступки, и ничего в жизни нельзя повернуть вспять...

Татьяна не верит Онегину. Что она знает о нем? Каким представляет его? Таким, какого увидела в «опустелом ка­бинете» три года назад, на страницах его книг; в саду, когда пели девушки и сердце ее трепетало, а Онегин был холоден и многословен... Теперь она читает его письма - и не верит им. (Ведь Онегин написал Татьяне не одно письмо: «Ответа нет. Он вновь посланье. Второму, третьему письму ответа нет».) Почему же мы, читая письмо Онегина, видим в нем неподдельную муку, настоящую любовь, а Татьяна не видит или не хочет видеть?

Может быть, ее жизнь в свете дала ей печальный опыт познания людей: ей уже известно, что мелкие чув­ства могут внешне выглядеть так же, как истинные... Может быть, жизнь в свете научила ее не верить лю­дям - так считают некоторые исследователи творчества Пушкина. Во всяком случае, оружие у Татьяны одно - суровость:

Его не видят, с ним ни слова; У! как теперь окружена Крещенским холодом она! ...Надежды нет! Он уезжает, Свое безумство проклинает - И, в нем глубоко погружен, От света вновь отрекся он.

Внешне Онегин возвращается к тому образу жизни, который он вел в начале романа, когда мы только по­знакомились с ним:

И в молчаливом кабинете Ему припомнилась пора, Когда жестокая хандра За ним гналася в шумном свете...

Это очень важные строки. «Припомнилась пора»! Значит, тогда было другое время, другое состояние души, и сам Онегин был другой! Каков же он теперь?

Даже круг его чтения говорит очень много и очень определенно читателю-другу, современнику Пушкина. Гиббон, Руссо, Гердер, мадам де Сталь, Боль и Фонте- нель- философы, просветители, ученые... Это не «два-три романа, в которых отразился век», любимые Онегиным раньше. Это - круг чтения декабристов, людей свободомыс­лящих, стремящихся к действию...

Но этого мало. Перед Онегиным открывается теперь все то, что было ему недоступно три года назад.

Он меж печатными строками Читал духовными глазами Другие строки. В них-то он Был совершенно углублен. То были тайные преданья Сердечной, темной старины, Ни с чем не связанные сны, Угрозы, толки, предсказанья, Иль длинной сказки вздор живой, Иль письма девы молодой.