– Не все, врать не буду, но дефицит был больше, чем ожидалось в такой ситуации. Потом череда смертей несчастных больных из-за недостатка лекарств, а потом долгожданная помощь с других регионов. Больше всего меня умиляет тот факт, что даже никакого разбирательства по поводу избыточной смертности на фоне дефицита лекарственных средств никто не начал. Всех как-то удовлетворила ваша история про списание нескольких партий, у которых кончился срок годности, или которые вы не смогли сохранить из-за внезапных поломок холодильного оборудования и аварийных дизель-генераторов. Может, вам местные чинуши и простили десятки смертей, щедро платя за ценный препарат и получая его в профилактических целях. А, может быть, вы и бартером не побрезговали: лекарство за услугу? И всё так гладко прошло. Все забыли. Но вот я и мои коллеги помним. Михаил? Михаил, вы со мной? Что-то вы смотрите на меня странно…
– Да-да, – выдавил из себя Некрасов. Голос его подвёл.
– Хорошо. Моё состояние ухудшается, а это плохо для «восьмидесятки» в целом и «Цербера» в частности. Но, если я умру, это будет ужасно. Для вас наступит персональный ужас: я похлопотал и добился того, чтобы мои коллеги и начальство, в случае моей смерти, получили документы, полно и подробно описывающие ту историю, о которой вам неприятно вспоминать.
– Я понял. Арсений, вы сейчас находитесь в таком психологическом состоянии, когда кажется, что весь мир…
– Молчать! Не сметь упоминать о том, в каком состоянии я нахожусь, оно мне прекрасно известно, и ты понятия не имеешь, каково это! Я вижу только один вариант решения проблемы: привлечение лаборатории «восьмидесятки».
– Что?
– Операция, я говорю об операции. То, что получилось с Радеевым, я хочу повторить, но по-другому. Есть наработки, которые помогут мне излечиться. Я так предполагаю. Вы снова подберёте команду для проведения пересадки, но уже органов существа в моё тело. Отказа не принимаю. Всё понятно?
– Да, – задумчиво ответил Михаил. Он догадывался, что глубже и глубже погружается в ту трясину, которую уготовил ему этот тяжелобольной человек, но теперь даже смерть Арсения не принесёт избавления от его пут.
Шершенёв продолжил:
– В этот раз будет небольшая репетиция: первым пациентом пойдёт подопытный из блока ТМ-1. Ошибки, которые могут возникнуть необходимо учесть и повторить пересадку на мне уже без них. Врачи, которые будут участвовать в операции не должны допустить моей смерти, иначе их будут судить за шпионаж! Объясните им это сами? Я думаю, вы справитесь с этим.
– Угу, – гулко отозвался главврач.
– Хорошо, – холодно произнёс Шершенёв. – С вами свяжутся сегодня.
После этих слов «эфбэбэшник» вышел из кабинета.
Мёртвая мышь залезла за шиворот, её холодный хвост обвил шею.
Глеб открыл глаза, схватился руками за свой кадык.
«Сон», – мужчина ничего не почувствовал под ладонью правой руки: ни острых лапок с грязными когтями, ни шерсти грызуна. Онемевшая левая рука лежала на груди, хотя поначалу Глебу казалось, что он её тоже поднёс к своей шее. Он ничего не мог чётко видеть перед собой: изображение расплывалось. Вокруг всё было бежевым, непривычно светлым. Матрас ощущался непривычно упругим.
«Я точно не в камере. Оставили в больничке?» – мужчине показалось, что мысли вяло перетекают по голове, подобно смоле. Пролежав на кровати около получаса, Глеб почувствовал незначительное улучшение: он перестал проваливаться в сон и моментально просыпаться. Приподнявшись на койке, заключённый осмотрел пол. Бежевый цвет был и там, ничего детально глаза рассмотреть не смогли. Реальность оставалась смазанной. Глеб приходил в себя ещё несколько часов, в течение которых зрение помаленьку возвращалось в норму, конечности перестала донимать покалывающая боль, а сознание наткнулось в черепной коробке на воспоминания. Мужчина был уверен в том, что его привезли в жуткое место, о котором вскользь упоминал охранник тюрьмы, когда сопровождал заключённого в лазарет. Потом был укол, и всё: темнота. А теперь Глеб один в каком-то помещении, полностью отделанном бежевым цветом. На стенах и полу плитка, потолок окрашен. В помещении стояли унитаз, умывальник, койка. Это было похоже на камеру-одиночку. Глеб верил, что в этом учреждении заключённых обязательно будут бить, травить собаками и ломать по-всякому, подавляя волю и требуя беспрекословного подчинения. По пути в лазарет он был уверен, что его просто отправляют на красную зону для «пыжиков» – пенитенциарное учреждение с особым режимом, в котором содержатся пожизненно заключённые. Но пока всё было совсем не так. Только камера и тишина. Через час задвижка в стальной двери открылась, и на опустившуюся наружу створку окошка кто-то поставил тарелку с едой.
