«Руки за голову, из камеры на выход», – произнёс «барабашка». Конвойный вёл Глеба недолго, оказалось, что не на избиение, а на прогулку. Прогулочный дворик располагался в монолитном приямке больших размеров. Там могло бы поместиться больше десятка человек и места осталось бы ещё достаточно. Вместо потолка решётка, над ней навес из поликарбоната, над ним маскировочная сетка. Дворик был ниже земли, подобно громадной яме, в которую Глеба посадили за все его прегрешения. Но, впрочем, не его одного. По центру дворика на корточках сидел мужчина лет тридцати. На его голове отрастали редкие волосы. Глубокие залысины начинались у бледного лба. Тощее, неприятное лицо с изучающим, мерным взглядом. Сквозь расстёгнутый чёрный ворот робы на зэке виднелась какая-то синяя татуировка, расположенная на груди. Заключённый опирался на бетонный пол всей стопой, бледные руки с пропитанными табачным дымом ногтями он широко раскинул кистями вперёд, умостив локти поверх коленей.
– Здорово, – буркнул Глеб. Он не хотел проявлять агрессию с порога, но вид заключённого ему крайне не понравился, и полностью сдержать досаду от пребывания во дворике с таким человеком он не смог.
– Здоровей видали, ёпта, – отозвался мужчина, немного улыбнувшись. – Как звать? Кем сюда ехал?
– Глеб. Мужик.
– А погоняло?
– Нету. А ты кем будешь?
– Я – Валера Окунь. Смотрящий в камере был, но я так... Просто придерживаюсь понятий, в «блаткомитет» не рвусь. А как так без погоняла-то?
Глеб ухмыльнулся:
– Просто не дали и всё.
– Так неправильно. Будешь Косец, мля. А чё, у тебя ведь глаз всё равно направо гулять ходит.
– Пусть так, – не стал спорить Глеб. Когда не смотрелся в зеркало, Вятенко забывал про свою особенность: небольшую скошенность левого глаза.
– Ну располагайся, что ли. Вижь, мля, скока места?! Одни мы тут.
– Вообще больше никого? – удивился Глеб.
– Неа. Ты сюда за какую благодать заехал?
– Так. Беспорядки в одном городке были, а меня до кучи взяли. А ты?
– И я так же. Домой пьяный возвращался, не ту дверь открыл, а на меня проникновение в «барабашкину» квартиру и разбой оформили.
Окунь всё ещё смотрел на Глеба с недоверием, оценивая, но уже без вызова. Валера цыкнул, сплюнул сквозь щёлку в зубах, затем спросил:
– Жена или девушка есть?
– Нет.
– У меня тоже нет, но баб много. Ты вот на своём районе захаживал к тёлочкам?
– Не, не…
– Мля, а я кайфануть так всегда самый первый. Как щас жопу Ленкину помню. Заходишь за пивасом…
Оставшийся час Глеб был вынужден слушать о похождениях Валеры Окуня по всем падшим женщинам какого-то там областного центра. Этот зэк оказался тем ещё треплом. Видимо, одиночная камера очень давила на психику Окуня, из-за чего теперь он болтал без умолку. Глеб особо не вслушивался в то, что нёс Валера: там всё было бесхитростно, пошло и однообразно. По завершению «прогулки» Окунь даже пожал Глебу руку со словами: «Давай, пацан! Завтра свидимся».
Через пару часов после возвращения Глеба с прогулки, надзиратель открыл окошко в двери камеры:
– Вятенко, литературу получи!
Глеб соскочил с кровати. «Продольный» выдал ему томик зарубежных классиков, писавших приключенческие рассказы. Выбора никакого не было, так что оставалось развлекаться тем, что дают. Следующие два дня прошли по такому же расписанию, а в свободные часы Глеб читал книжку. Как он понял со слов Окуня, литературы тут немного и их забирают через каждые три дня. Почему – неизвестно. И лишь на четвёртые сутки пребывания в этой странной колонии распорядок дня резко изменился. Завтрак дали скудный: варёное яйцо, кусок хлеба и вода. Музыку не включали. Через час после завтрака дверь камеры открылась, через неё вошли два сотрудника ФББ: «Заключённый, лечь на пол!»
