Известно, что К. С. Станиславский, осторожно и осмотрительно относившийся к театральной условности и к любого вида театральным преувеличениям, считал гротеск идеалом сценического творчества, с одной, правда, необыкновенно важной оговоркой. Станиславский понимал под ним тот счастливый и всесторонне, длительно подготовленный момент актерского и режиссерского творчества, когда "всеобъемлющее, исчерпывающее содержание повелительно нуждается для своего выражения в утрированной, раздутой форме". Предостерегая от лжегротеска, порожденного ложным новаторством, и указывая, что подлинный гротеск— это не та или другая безрассудно смелая и неожиданная частность режиссерского или актерского искусства, но "все искусство в целом, доведенное до всеисчерпывающего воплощения всеобъемлющего содержания творимого", Станиславский отмечал, что "лжегротеск многими считается... одной из разновидностей актерской характерности... и всего стиля спектакля".
Можно подумать, что текст, известный под названием "Из последнего разговора с Е. Б. Вахтанговым", статья "О ложном новаторстве", откуда взяты приведенные выше слова, рождены не только живыми наблюдениями над бурными и противоречивыми исканиями советской сцены 20—30-х годов, но и вполне понятным стремлением великого художника заглянуть в завтрашний день театра, ставший для нас театральной реальностью, желанием предупредить грядущее поколение режиссеров от ошибок предшественников.
Ложное понимание гротеска актерами (при передаче роли) и режиссерами (при "сочинении" спектакля) многое объясняет в разобранных выше работах. Актеры в подобных спектаклях, как правило, не владеют "глубоким и хорошо пережитым внутренним содержанием роли", их постановщики в большинстве своем "не заглядывают глубоко в души ролей и их исполнителей" (К. С. Станиславский). Поиск внешней остроты, не обеспеченной, не "вынужденной" внутренней содержательностью, дерзость наружных преувеличений, за которыми не ощущается горение подлинных страстей, произвольность и самоцельность этой остроты и этих преувеличений порой заходят сегодня столь далеко, что возникает сомнение: верят ли создатели таких спектаклей в возможность в самих произведениях драматургии, в отраженной в них жизни открыть темы, явления и характеры, социальные закономерности и нравственные ценности, способные сами по себе — в широком духовном плане и помимо приманчивой и броской театральности — взволновать, обогатить и просветить сегодняшних зрителей?
Станиславский утверждал, что подлинный гротеск нагляден, неотразим, смел и подчас даже граничит с шаржем, то есть с той высокой ступенью преувеличения, на которой возможна любая деформация и искажение обыденных и привычных представлений о жизни во имя сгущенного выявления "подлинной жизненной правды искусства". Знакомясь сегодня со многими спектаклями, можно подумать, что шарж, вульгаризированный до примитивного внешнего преувеличения, является единственно мыслимой формой бытования гротеска.
