Свет, отбрасываемый свечами в доме, сделал шёлковую ткань на её рубашке прозрачной, и я смог увидеть её стройные и изящные лодыжки и колени, не скрытые шерстяным пледом.
В какой-то момент мне вспомнился один эпизод из видений прошлой ночи, и я, устыдившись своих скрытых желаний, отвёл взгляд.
— А как ты добрался до Рима? Кто тебя привёз?
— Собственно, я приехал с вашим родственником, аббатом Чамбеллини. Он в карете, ожидает, когда его пригласят в дом.
При этих словах на лице Доменики появился такой устрашающий гнев, коего я ещё ни разу не видел. Словно она не Доменика, а по меньшей мере — Немезида*.
— Зачем ты его притащил сюда? — прошептала она в негодовании. — Кто просил?
— Вообще-то это он меня привёз. Я и не думал никому пакостить. Старик сам вызвался. Говорит, что останется здесь.
— О, нет, этого не хватало! Ты ещё не знаешь, что это за тип. Намучаемся с ним.
— Знаю, — вздохнул я. — Вчера утром как раз откачивали. Я подумал, надо спасать человека, мало ли сам к старости до такого докачусь.
«Если доживу до старости», — внезапно подумалось мне. Опять в сознании всплыл тот проклятый дом и последнее видение.
— Что с тобой? — с участием спросила Доменика.
— Ничего. Устал страшно, — ответил я, и это было правдой.
— Ах, как это трогательно, когда мальчики целуются и обнимаются! Просто Аполлон с Гиацинтом! — послышался медовый тенор из кареты. (Слэшер хренов, — прим. авт.) Старый извращенец, подумал я, совсем чокнулся в своём доме-помойке.
Аббат тем временем вылез из кареты с посильной помощью старикашки-лакея и, опираясь на трость, так как его сильно укачало в дороге, поплёлся к дому.
— Что, синьор великий евнух, — с сарказмом шепнул я на ухо Доменике. — Объясняй теперь дядюшке о своих «ненормальных» предпочтениях.
— Дурак! — обиженно, но не по-злому, ответила мне синьорина Кассини. Затем она обратилась к Чамбеллини. — О, падре Густаво! Мы так рады вас видеть!
— Малыш Доменико, а я-то как рад. А ты всё так же прекрасен как пятнадцать лет назад, — сделал комплимент дядюшка. — Такой ангельской красоты недостоин никто из живущих на земле.
— Вы предлагаете мне завеситься вуалью? — очаровательно пошутила Доменика.
— Нет, я не об этом. Я о том, что такая красота должна принадлежать только музыке и церкви.
«Ошибаетесь, она уже принадлежит мне», — с улыбкой подумал я, но не стал ничего говорить.
Тем временем Беппо, вытащив из кареты все вещи хозяина, тоже направился к дому. Похоже, что Доменика больше обрадовалась старому лакею, чем троюродному дяде.
— Дедушка Беппо! — воскликнула Доменика и бросилась обнимать старого лакея. Я только всеми силами надеялся на то, что старик ничего не почувствует во время объятий. — Алессандро, помоги пожалуйста, донести вещи дядюшки в комнату. Падре Густаво, если вас это устроит, то вы будете жить в комнате моего отца, покойного Алессандро Кассини.
— Я готов жить хоть в погребе, — воодушевлённо воскликнул аббат, но мне было не смешно: ведь именно в погребах в то время хранили вино. — А где же дорогая сестра Катарина? Почему не выходит встречать своего недостойного родственника?
Вот я тоже об этом подумал. Что-то не слышно гневных речей в адрес ненавистного будущего зятя-сопраниста.
— Мама уехала в Венецию, навестить Элизабетту, — ответила Доменика. — Вернётся на следующей неделе.
— Так ведь ты сам хотел навестить сестру, — удивился я.
— Хотел. Но мама посчитала нужным мне остаться, дабы не пропустить ни одной мессы Великого поста, — объяснила Доменика, но я подозревал, что причина здесь иная: донна Катарина побоялась отпускать приёмную дочь куда-либо, опасаясь, что та поедет в Неаполь, искать меня.
— Что ж, подождём возвращения Катарины, — вздохнул аббат. — А маленький озорник Эдуардо? Он тоже уехал?
— Нет, Эдуардо у себя в комнате, — невозмутимо ответила Доменика.
— Мальчик так занят, что не желает поздороваться с дядей?
— О да, Эдуардо чрезвычайно занят, — её слова прозвучали с какой-то странной усмешкой. — Но что же мы все стоим в дверях, пойдёмте, падре Густаво, я покажу вам вашу комнату. А тебя, Алессандро, после того как поможешь дядюшке донести вещи, я попрошу взять немного дров из сарая и принести наверх в дальнюю комнату.
— Зачем? — в очередной раз удивился я.
— Будешь выполнять мои поручения, пока мама в отъезде, — хитро улыбнулась Доменика.
Притащив связку дров, я, опять же по просьбе синьорины Кассини, набрал в колодце несколько вёдер воды и слил их в поставленный на огонь котёл. Вот что ей пришло в голову посреди ночи? Бельё стирать собралась что ли?
Пока я переливал уже горячую воду из котла в ушат, в дверях появилась Доменика с какими-то склянками и полотенцем в руках.
— Хочешь принять ванну? — предположил я, непроизвольно краснея, поскольку представил возлюбленную без одежды и поймав себя на мысли, что страстно мечтаю поцеловать её — где можно и где нельзя. Но синьорина Кассини лишь улыбнулась:
