Доменико на минуту задумался. Внезапно вспыхнувшая краска постепенно сходила с его лица, и напряжённая морщина на переносице разгладилась.
— Да, если подойти к вопросу с другой стороны, то ты прав. Ты поступил подобно мученикам, жертвовавшим материальными благами, а иногда и жизнью ради Христа. Жаль только, что страдаешь ты не за католическую веру.
— Издеваешься? Какой из меня мученик, скорее, великий грешник, у которого «ось»* вместо души! Ненавижу себя.
— В тебе пробудилась совесть, — заметил Доменико. — Тебе обязательно нужно исповедаться.
— У кого? — с горькой улыбкой спросил я. — Где я в Риме найду православного священника?
— Так ты примешь католицизм и сможешь вернуться в хор Капеллы, — как ни в чём не бывало предложил Доменико.
— Нет. Прости. Не буду этого делать. Предки бы не одобрили, да и сам не хочу.
Это дело принципа: я не позволю никому промывать себе мозги и поддаваться на провокации. В конце концов, рано или поздно моё происхождение станет всем известно, и я, как «подозрительный субъект» окажусь за решёткой. Впрочем, основной виновник происходящего тоже за решёткой, только в Неаполе. Главное, чтобы до Доменико не добрались со своими дурацкими подозрениями.
— Тем более, я не верю, что причина в этом, — продолжал я. — Скорее всего, одному мальчику захотелось стать ведущим сопрано. А у него как раз дядюшка заведует хором. Вот и всё.
— Поздравляю, Алессандро. Ты начал понимать людей и их мотивы. В любом случае, — наконец принял решение Доменико, что обычно давалось ему с трудом, — сходи завтра к падре Лоренцо. Он что-нибудь да посоветует.
Что ж, браво, Алессандро. Ты теперь не только бомж, но и безработный. В самый раз просить милостыню на ступенях Сан-Пьетро. Если бы. В Ватикан меня тоже теперь не пускали, сославшись на какие-то, не имеющие отношения к делу, аргументы.
Карло Альджебри ещё на прошлой неделе предлагал попробовать устроиться в театр помощником механика, но никто не гарантировал, что меня возьмут на эту должность. Возможно, меня возьмут в хор какой-нибудь местной церкви за мизерную зарплату, но, опять же, стопроцентной гарантии никто не давал. Пока что судьба моя была не определена. Но главное, это я сам, добровольно, выбрал себе такой путь — сквозь колючие заросли неудач и испытаний.
«Церемония прощания с ведущим сопранистом» была организована кардиналом и состоялась на хорах прямо перед вечерним богослужением. Мы с Доменико поднялись на хоры.
— Синьор Фосфоринелли пришёл попрощаться, — тихо сказал Доменико. — По указу кардинала Фраголини, Алессандро больше у нас не поёт.
Подходя по очереди к каждому певцу, я молча пожал руки всем тем, с кем имел счастье петь все эти дни.
Стефано, за недолгий период времени ставший мне близким другом, всегда молчаливый Карло, инженер по призванию, вечно смеющийся толстяк Энрико, без своего товарища Спинози растерявший былой пыл и сарказм. Синьор Ардженти, вредный старик, раздающий ноты, которого тоже можно понять. Франческо, всегда напуганный и вздрагивающий при малейшем шорохе. Адольфо, наш «крысиный король». Базилио, бас, великий инженер по качеству партитур. Да всех не перечислишь.
Всего за две недели я всей душой привязался к хору, к ребятам, к тому репертуару, что мы пели, сливаясь в аккорд высоких чистых голосов. Мы — будто стая белых журавлей, парящих в небе, одним из которых посчастливилось, хоть и ненадолго, стать и мне.
Почему-то именно Энрико Роспини больше всех огорчился моему уходу и даже пустил слезу, что для него было совсем не характерно.
— Энрико, хоть мы с тобой и ссорились, всё же ты один из лучших альтов в Капелле. Побольше распевайся и не грызи ногти, — попробовал пошутить я.
— Маэстро Фьори, моё почтение, — я склонил голову, приветствуя капельмейстера. — Простите, что не смог оправдать ожиданий.
— Ох, мне уже всё сказали, мой мальчик, — вздохнул маэстро Фьори. — Ты не виноват. Дай хоть обниму тебя напоследок.
Старик заключил меня в крепкие объятия. Видно было, что капельмейстер тоже расстроен моим уходом.
— Синьор Фосфоринелли, мне искренне жаль, — картинно вздыхал Флавио Фраголини, который единственный из всех хористов обращался ко мне с пафосом и на «вы».
— Возможно, меня ждёт лучшая судьба, — холодно ответил я, смутно догадываясь, что это именно он заложил меня кардиналу.
— Алессандро, — воодушевлённо обратился ко мне Адольфо Ратти, протягивая какую-то коробку. — Зная твою любовь к сладкому, мы с сестрой Клариче испекли для тебя, — сопранист снял крышку с коробки. — Вот этот великолепный торт.
Торт и вправду был шикарен: со взбитыми сливками, украшенный вишней и персиками. Да только горек хлеб в доме врага: я уже знал о коварстве этих товарищей. Не иначе, как торт был с сюрпризом.
— Искренняя благодарность, Адольфо. Но только видишь ли, я на диете. Таким как мы просто необходимо следить за своим весом…
— Ты не будешь? Тогда отдай мне! — с жаром воскликнул тенор Альдо Ринальди. — Мы с братом по дороге съедим этот шикарный торт.
