Поздно вечером мы вернулись домой. Эдуардо, скорее всего, что-то мастерил у себя в комнате, так как в его окнах горел свет. Донна Катарина, вероятно, уже готовилась ко сну.
Мы сидели в гостиной на соседних креслах напротив камина и молча смотрели на колеблющийся огонь. При тусклом красноватом свете рыжие волосы Доменико отливали золотом.
— Сегодня после аудиенции ты вскользь упомянул своих предков. Кто они? — настороженно вопросил Доменико.
— Да князья Фосфорины, — ответил я таким тоном, как будто говорил о каких-нибудь рядовых инженерах или слесарях.
Для меня лично все эти титулы не имели совершенно никакого значения. Но у Доменико мои слова вызвали культурный шок. Признаюсь, не ожидал.
— О, Алессандро! Простите… Ваша светлость, — Доменико вскочил с кресла и изобразил до того изящно-церемонный поклон, что мне стало не по себе.
— Никакая не светлость, прекрати! — поднявшись, я одёрнул Доменико за рукав. — Чтобы я этого больше не слышал. Считай, что это моя маленькая тайна, которую никто не должен знать. Тем более, никто всё равно не поверит. Кардинал вон не поверил.
— Но я тебе верю, — искренне прошептал Доменико. — Более того. Я всегда верил всему, что ты говоришь, сколь бы странным оно не казалось. Потому что знаю, каково это быть Кассандрой, говорить правду и быть непонятым…
На глазах у Доменико выступили слёзы, образовав чёрные разводы на щеках от размазанной чёрной краски для ресниц (и зачем он только их красит?).
Не зная, чем помочь и не имея способности утешить словами, я просто крепко обнял Доменико. Тот лишь уткнулся носом мне в плечо и прошептал:
— Знаешь, Алессандро… Ведь все вокруг считают меня сумасшедшим. Может быть, так оно и есть.
— Это не так, — жёстко возразил я. — Я-то ведь знаю, в чём причина. Ты можешь доверять мне, Доменико.
— Что за спектакль, молодые люди? — услышал я из дверей в коридор голос донны Катарины, полный возмущения.
Доменико резко освободился от моих объятий, я повернулся к ней лицом. Синьора Кассини в мягком длинном халате цвета то ли #8B4513, то ли #D2691E (золотисто-оранжевого) и чепце для сна выглядела весьма впечатляюще. Испанские чёрные глаза сверкали гневом.
— Не вижу ничего плохого в дружеских объятиях, — спокойным тоном отвечал я. — Тем более, меня этому научили здесь, в Италии.
— О, да, конечно. А ещё чему вас научили в Италии? Приставать к «виртуозам»?
— Мама, прошу, не надо так с Алессандро! — воскликнул Доменико.
— Ни к кому я никогда не приставал, — жёстко ответил я. — С вашего позволения, я пойду.
Не дожидаясь ответа, я молча поднялся наверх, в гостевую комнату.
Рано утром, по настоянию синьоры Кассини, мы с Доменико отправились к падре Лоренцо, который проживал за мостом недалеко от набережной. Нет, принимать католицизм я был не намерен, но почему бы не поговорить с умным человеком?
Падре Лоренцо был пожилой человек лет семидесяти, с острым носом, лысиной на макушке и смеющимися глазами. Чем-то он напоминал столяра Джузеппе из старого фильма.
— Итак, синьор Фосфоринелли, я вас внимательно слушаю. Вы хотите исповедаться?
— Уважаемый падре, — отвечал я. — К сожалению, как представитель другой конфессии, я не могу этого сделать. Но я готов понести епитимью, так как, по моему мнению, достаточно натворил и буду рад, если мне назначат исправительные работы, которые, возможно, помогут мне стать лучше.
— Что ж, Алессандро, — Лоренцо на некоторое время задумался. — Вы ведь живёте в доме синьоры Кассини?
— Так точно.
— Бедная женщина, — вздохнул падре. — Ведь она, несмотря на слабое здоровье, весьма загружена домашними делами. А помощников и прислуги у неё нет.
— Так что я должен сделать? — спросил я, мысленно готовясь к предстоящему «квесту».
— Ваша епитимья будет состоять в том, что, начиная с сегодняшнего дня и до конца следующей недели, вы будете выполнять все поручения синьоры Кассини. Безвозмездно. Она женщина строгая, но не злая. Выше сил вам поручений не даст.
— Как скажете, падре Лоренцо. Я готов, — решительно ответил я.
Ни к чему я был не готов, но вида не подал. Не идти же, в самом деле, на попятную? В конце концов, я не мог сказать, что был совсем закоренелым лентяем и паразитом: за проживание я платил, отдавая донне Катарине семьдесят процентов мизерной зарплаты капелльского хориста. На остальные тридцать я покупал себе фрукты и овощи в ближайших ларьках, чтобы не беспокоить синьору своими «капризами». Посуду за собой я тоже убирал и иногда даже прибирался в выделенной мне комнате. Теперь же мне предстоит делать это за всех.
— Что тебе сказал падре? — поинтересовался Доменико.
— Назначил меня на неделю слугой в вашем доме. Работа неоплачиваемая.
— Этого быть не может! — воскликнул Доменико. Похоже, он был не рад столь внезапно обрушившемуся на него счастью в виде бесплатной прислуги. — Ты же дворянин!
— Подумаешь, дальний потомок каких-то там князей. После революции у нас в стране стёрлись классовые границы, а все титулы официально исчезли.
