Венедикт так и не вернулся. Он терпеливо переждал окончания дождя в ресторане, где ему пришлось просидеть целый час, пролетевший для него достаточно быстро, так как к нему подсел незнакомый мужчина, уже в пожилом возрасте, напросившийся к Хрусталю, который в свою очередь любезно позволил ему составить себе компанию. Старику было лет шестьдесят, закоренелая давно проседь сразу бросалась в глаза. Он был одет настолько официозно, что казалось пришел прямиком с важного мероприятия, не успев переодеться. Как только он поднимал стакан рубинового вина, бокал начинал трястись в его дрожащих морщинистых руках. Он умело поддерживал зрительный контакт с собеседником, зная когда нужно переменить взгляд, а когда стоит настойчиво всматриваться в человека, после чего он мог чувствовать себя не в своей тарелке. Венедикт пожелал выжать из предстоящей, наверняка занимательной, беседы все соки, поэтому хищнически вцепился в нового товарища и пообещал себе не отпускать его попросту, в чем не было никакой надобности, так как сам старик медленными, аккуратными движениями давал понять, что никуда не торопиться и с удовольствием готов разделить следующий час жизни с незнакомцем, тоже его заинтересовавшим.
Начало разговора было стандартным и состояло из обычных, ничем непримечательных шагов для безболезненного введения обоих в продолжительную волну деления мыслями друг с другом. Только спустя минут двадцать у них вышло пробить верхний тонкий слой первоначального смущения и уж больно светского приличия. Думаю, вы не воспротивитесь, если также будете плавно введены в их личную беседу:
– Ох, а вы помните о замечательном периоде, когда был избран новый мэр в нашем городе и во всех районах начали массово следить за рекреационными зонами и также строить новые, к которым все уже так привыкли? – говорил старик, пережевывая маленькие кусочки стейка и запивая их вином. – А, не помните, ну уж извините меня, значит вы явно помоложе будете, не сочтите за грубость. Я зачем об этом говорю – понимаете, тогда все жители чувствовали какие-то изменения и каждый день делились друг с другом своими впечатлениями и новостями о новых проектах, идеях мэрии. А теперь что? Никакой тебе идеологии, общности нации, вообще ничего нет. Остались только мы, свидетели той прошедшей эпохи. Не думал я, что когда-то буду отзываться о ней в положительном ключе, но меня буквально вынуждают это делать! – он поднял стеклянный, звонкий бокал алой жидкости, оставляющей временные, еле заметные красные пятна, на стенках бокала, когда старик держал ее своей трясущейся рукой и произнес коротенький тост. – Давайте выпьем, а точнее я выпью, за светлое будущее нашей прекрасной страны, которое точно когда-то наступит. – он медленно, несколькими глотками осушил на половину заполненный вином бокал. – Конечно, сомневаюсь, что на нашем веку, но все же.
Хрусталь поддержал слова товарища и добавил от себя, что хоть он и застал ребенком то время, но все равно искренне восхищается прошлым этапом развития страны – насколько искренен был в своих словах Венедикт неизвестно, однако он спокойно, без зазора совести, мог бы польстить старику, не видя в этом ничего плохого.
– А сейчас прямо намного хуже живется людям, по вашему мнению? – спросил Венедикт, приняв почтительный тон перед стариком, оценившим его уважительное отношение к своей персоне.
– Не хочу лукавить, очень уж плохо не стало, но явно не лучше. – музыкальный аккомпанемент играющий на фоне прекратился и Венедикт услышал чистый, хриповатый голос старика, иногда запинающийся в словах. – Ах, были же времена! Если раньше мы поражались неожиданным большим ценам, то теперь люди не могут поверить в существование доступных, дешевых товаров, а если и находят, всегда видят в дешевизне какую-то подоплеку.
Хрусталь внимательно слушал дедушку, по пути держа в голове заранее подготовленные вопросы, которые он собирался задать после окончания блока рассуждений.
– А вы не думали о том, что возможно для вас и трава зеленее в прошлом? Извините, если я нагрубил, просто я предполагаю вы и сами догадываетесь, что из себя представляет ностальгия и как она умеет искривлено отражать прошлое. Дело в том, что и я сам чувствую себя заложником этого чувства, так как из-за определенных обстоятельств и плохих событий произошедших со мной раньше, теперь мне тот период вспоминается иначе, – во всяком случае я так предполагаю – нежели как было на самом деле.
– Можно поинтересоваться, о каком событии идет речь? – не без любопытства, но в рамках приличия, спросил старик, готовый смиренно принять отказ, в чем он сомневался.
