– Я похвастаюсь: у меня нет никаких масштабных проблем со здоровьем, слава богу. Что касается моего психологического возраста, я бы себе дал лет тридцать, может тридцать пять – все таки во мне нет той горячности и юношеского максимализма, энергии, что так присуще молодым людям. Но при этом я убежден в том, что не настолько душевно стар, как порой я надумываю самого себя в минуту жестокой и безжалостной самокритики, а точнее самобичевания. Впрочем, если вернуться к моему прошлому, то мне часто говорили в отрочестве, что я выгляжу да и мыслю не на свой возраст – то есть старше, как вы наверно уже поняли. Не знаю, может они тогда были правы, но я более чем уверен, что сейчас комментарий звучал бы иначе. А вы какого мнения насчет людей пожилого возраста, которые уж больно сильно впадают в былой молодежный дух, совершенно не принимая во внимание нынешний возраст? Если проще, возраст для вас это просто цифры в паспорте или что-то большее? – Хрусталь напоминал себе не забывать о потребности собеседника также вставлять и свои рассуждения в бесконечную перечень бесед.
– У меня лично с этим проблем нет, так как юношеский, горячий дух давно уже погас во мне. Но в общем, думаю для меня это не просто цифры. – ответил старик с улыбкой и любезно заметил: – Знаете, продолжайте говорить на эту тему, я могу слушать вашу речь беспрерывно.
– Очень признателен, спасибо. – поблагодарил Венедикт его встречной улыбкой. – Я с вами полностью согласен, человек должен понимать в каком возрасте он находится и соотносить к душевному устройству, правда это не значит, что мы обязаны оценивать чуть ли не каждое наше действие и слишком париться насчет старости – я очень рад за людей, которые свободно мыслят и не ставят себя в жесткие рамки, я говорю только о тех пытающихся чуть ли не насильно быть на волне с молодежью и перенимающих их ценности, не особо в них веря и при этом оскорбляя свой личный жизненный взгляд, который по какой-то причине они глупо подавляют. Да, есть и те которые в семьдесят искренне чувствуют себя на восемнадцать и соответствующе смело одеваются – мне смешно смотреть на такое, хоть это грубо и некультурно с моей стороны, я понимаю, но что поделать, врать мне не приносит никакого удовольствия. Я считаю нужно знать границы того, насколько вам позволяет возраст совершать определенные действия. Однако мне могут справедливо возразить, что так называемые границы слишком расплывчаты и зачастую крайне субъективны, поэтому для кого-то бабушка в короткой юбке будет выглядеть смешно, странно, а для других нет. Только тут мы упираемся в реальность и понимаем, что большинство людей все-таки воспримут такую бабушку не в серьез, а возможно даже осудят – я без понятия по каким причинам так работает общественное сознание, но это факт и с ним спорить трудно, даже несмотря на логические, конструктивные аргументы. Мы полны предубеждений и так будет всегда, никакие парады терпения и уважения всех точек зрения не помогут полностью побороть закоренелые в нас факторы. Единственное, что мы может и обязаны делать, так это не переходить к угрозам, оскорблениям и, не дай бог, физическим расправам…
Хрусталь остановился, чтобы точно убедиться в том, что старик слушал его с наслаждением, а не из-за своей учтивости и приличия. Во время своей речи Венедикт бегал взглядом в разные стороны и также обращал внимание на пристальный взор собеседника – он практически ни разу не отвел его с лица товарища помоложе. Все же Хрусталь не смог самостоятельно прочитать с лица старика, реально ли он заинтересован и решил прямо спросить:
– Вам, случаем, не наскучила моя чепуха? – кривая улыбка пробежала по его лицу. – Только честно, вы меня ничем не оскорбите, я не обижусь.
Старик в очередной раз заверил его, что с наслаждением вслушивается в каждое слово, выходящее из его уст, чем весьма польстил и засмущал Венедикта. После хвалебных арий его щеки порозовели, но это ему не помешало продолжать беседу, прерванную по его же решению и теперь настало время заронить зерно для новой темы, Хрусталем уже подготовленной.
Что такое жизнь? Таким философским и весьма наивным вопросом, который в светских кругах заклеймили бы уже дурным тоном, Хрусталь вслух задался, заполучив все внимание старика. Старик смотрел на него взглядом, наполненным надеждой услышать новую порцию глубоких – на самом же деле не особо – мыслей, подталкивающих его самого на интересные ментальные испытания и думы. Куда же повел расплывчатую, общую тему Хрусталь? Он уперся в факт смерти – в дальнейшем он анализировал почему выбрал именно эту специфику, рассуждая в целом о смысле жизни. Мы приведем его монолог, набитый некоторыми неточностями и банальными мыслями, которые в обычном разговоре со знакомым он бы заранее профильтровал все слова в голове, но сидя со стариком, в невероятном комфорте, без задних мыслей, выплескивал все наружу:
