Единственная претензия к лету, но достаточно ощутимая, заключается в необратимом ускользании этого самого благословенного времени в году, буйства красок, роскоши, прелести, которые надо просто и незатейливо использовать, и степень удовлетворения впоследствии в воспоминаниях о пролетевшем лете напрямую зависит от степени загорелости плеч и шеи, степени запыленности парусиновых выцветших брюк и стоптанности сандалий. От степени совершенной бесцеремонности (троганий, сдавливаний, прысканий и смешков) по отношению к тому, на что позже взираешь с воздыханием и даже мысли о чем обставлены всеми возможными почестями. Лето – очаровательная загорелая туземка в короткой цветастой юбке с сильными красивыми ногами (представил уже?). Она призывно поднимает руки в танце, тем еще более оголяя свои безумные ноги, от которых кружится голова. Она ждет твоих ласк и будто говорит: «Вот же я, возьми меня, дурачок». Но нет. Опять все та же суета, и каждый раз вроде бы не слишком неотложное дело, и даже в этой своей второстепенной неотложности все равно более важное, чем обычная летняя праздность, непродолжительное по времени, но неизбежно ломающее день на две совершенно негодные половинки. В какие-то моменты все таки негодуя на это свое бездарное неумение насладиться, оторваться по полной, откладываю все второ-третье- степенные неотложные вещи и окунаюсь с головой, вроде бы бесшабашно, вроде бы всепоглощающе в буйство лета, но то, что я позволил себе (изменив своей натуре хронического трудоголика) отодвинуть, отложить дела на потом, весь процесс наслаждения безнадежно отравляет. Еще более отравляет его осознание того, как я бездарно растолкал эти дела. Можно было сделать более искусно и умело и вот в следующий раз, когда я преуспею в этом, тогда уж точно мое наслаждение ничто не сможет омрачить. А пока приходиться довольствоваться (как торопливым согрешением с любовницей в машине) этим миксом – благословенным летом с примесью сокрушения и сожаления и надежды на будущие гораздо более безоблачные деньки. Лето не может надоесть как зима, когда в самом конце гонишь ее опостылевшую. Лето всегда заканчивается быстрей, чем хотелось бы, тем самым на финише вызывает нешуточную тоску по себе. И надо же случиться такому, может в качестве компенсации за эти мои мучения, что довелось мне оставшуюся (надеюсь) часть жизни прожить там, где большая часть времени в году лето. И даже не просто лето, а лето в обрамлении белоснежного песка и ласковых волн океанического прибоя. Приедается ли это, если дается простому смертному в таких неограниченных количествах? Конечно, как и все остальное. Но здесь важны не только величина девальвации (подозреваю, что это константа), но и та исходная точка, от которой ведется отсчет. Моя точка оказалась так сильно сдвинутой на этой шкале в сторону обратную той, по которой происходит обесценивание, что вряд ли что-то могло поколебать поселившуюся во мне перманентную радость от его непрекращающегося присутствия. Так думал я, но в тот самый момент когда усталый путник оказался безвозвратно вроде бы плененным своей Цирцеей, судьбе было угодно распорядиться так, что я полюбил осень. Нет, лета я не разлюбил, скорее мы с ним договорились оставаться хорошими друзьями.
Осенью пробуждается тоска, с помощью которой и можно сотворить что-то стоящее, во все остальные времена года мы вспоминаем осеннюю тоску, пытаемся ее представить, сымитировать, а осенью – вот она натуральная, не синтетическая, бери и пользуйся, черпай ложками. Пронзительную. Осенью гораздо легче почувствовать себя в утробе матери. Весной, пожалуй, ранней что-то похожее проскальзывает, но там она омрачена неизбежностью пробуждения. А здесь легкая и радостная тоска ухода. И откуда взяться в уходе этой странной легкости и радости, разве что от присутствия ожидания того, что за ним последует. Кстати, именно осенью от этого столь необходимого мне чувства собственного превосходства подташнивает сильнее всего. А еще, когда я смотрю на эту плитку, которой выложен пол террасы. Кто выкладывал ее, я не знаю, я купил дом с уже выложенной плиткой, но именно эта отполированная до блеска многими ходившими по ней при отражении от себя света солнца, клонящегося к закату, именно она в сочетании с фаской, снятой по периметру и делающей ее выпуклой и объемной, именно она более всего, ну кроме, пожалуй, осени наводит на меня ту долгожданную тоску. Камнетес, что вырезАл ее в скалистых отрогах Пиренеев белыми от каменной пыли руками, на короткое время отрывался от работы, но продолжая ее мысленно, и по этой причине ни на чем не останавливая взгляда, просто глубоко дышал через закрывающую его нос и рот повязку.
