Лицо Бруно приняло легкомысленное выражение, везет же мне на подобные оригинальные личности, Писарро сейчас в попытках замаскировать процесс внутренней работы, осмысления чего-то, занялся бы какой либо ерундой, неожиданно осознал важность случайно подвернувшейся под руки безделицы, в крайнем случае, принялся бы есть. Бруно же в такие моменты овладевала некая отстраненность, он будто внутренне сопротивлялся запавшей глубоко, пытающейся овладеть им мыслью. Как люди, не терпящие панибратского отношения к себе, спешат отстраниться от назойливых объятий. И именно в таком состоянии он всегда задает каверзные вопросы. Попробую угадать, что он спросит на этот раз. Скорей всего: «Можно подумать в других местах гнойников меньше. Допустим в какой-то клоаке». Или все-таки какой-то другой. Так и есть.
– Вы говорили, что для того, чтобы жить в согласии с миром, надо вначале научиться противостоять ему. Получается, что потом в дальнейшем фаза противостояния должна смениться фазой согласия. Или нет?
– Да, часто так и происходит.
– Нет, я не про то. Допустим, люди того городка вместо или вместе с изменением условия для существования также совершенствовали бы свои души и опять же допустим преуспели в этом. Тогда бы их город стал по настоящему прекрасным, а не только виделся нам таким.
– Стал бы, наверное, но не таким уж прекрасным, а чуть лучше может быть, чем какой-то другой по соседству.
– Почему?.
– Ну потому, что смрад с души вычистить гораздо сложнее, чем навести порядок в отдельно взятом городе или стране. История знает подобные случаи.
Бруно не успокаивался:
– Это понятно, – произнес он медленно, – И все же, допустим, им удалось сделать это, пусть будет с помощью некоего дополнительного внешнего фактора.
– Внешнего? Ну если внешнего, то да, – я устало вытянул ноги (не тебе же одному притворяться), делая вид, что разговор этот утомил меня и пришла пора его завершать, – вот тебе задание: до завтра изучить как можно более досконально теорию относительности. А завтра потренируемся, проведем небольшую схватку.
Он нехотя стал собирать свои вещи:
– Какое тогда достаточное условие? Вы говорили – необходимое, но не достаточное, а каково достаточное?
– Вот и подумай, это тебе в качестве домашнего задания, – стараясь скрыть довольное выражение лица, я отвернулся и сделал вид, что занят созерцанием неба.
А что, если представить вдруг какое-то обстоятельство, которое вполне вероятно случится в жизни, но не вскользь, а прочувствовано, хорошенько присевши на это, во всех подробностях, со всеми вытекающими, представить так, чтобы поверить на какое-то время и даже помучиться успеть и угрызениями совести и обреченностью и отсутствием выхода и одиночеством, закономерно последовавшим вслед за этим. Так вжиться, что потерять, опять хоть ненадолго, связь с реальностью, а от себя родного оторваться, от своей орбиты, преодолеть притяжение, растеряв изрядное количество этих незаметных, но ужасно крепких нитей-связей. С болью и хрустом, как позвонки при растяжении, ступенчато преодолевая взаимную вдавленность – итог многолетней работы силы тяжести и веса собственного тела. А потом вернуться, рассмотреть в себе произошедшие изменения. Может, конечно, их и не окажется, все зависит от того, насколько скорость наша при этом будет близка к световой. Хотя почему только скорость, как производная пространства и времени, почему каждая из пары составляющей ее при достижении каких-то критических значений не может привести к образованию стойкой и необратимой изолированности меня того, кого я покинул, пустившись в это опасное приключение, от меня, к которому вернулся.
