День прошел совершенно бестолково. В попытках написать Юровскому я не преуспела. Раскаленная, зудевшая голова отказывалась работать и вынудила меня в конце концов отложить бумагу и карандаш, выпрошенные у санитарки. Завтра, пообещала я себе, развалившись на шконке. Объяснюсь с ним завтра.
Помимо меня, в палате лежали пять пациенток. Это было почти что одиночество в сравнении с кишащим общим бараком. Там, в общих зонах, царствовали суета, раздражение и толкотня, в санчасти – изнеженность, сонливость и леность; там всё свободное время посвящали делам, здесь читали книжки, болтали или играли в карты, но чаще всего просто спали, спали беспробудным, мертвым сном. Ходили здесь в пижамах, волос не расчесывали, о зачетах не беспокоились. Питательная пища лучшим образом сказывалась на цвете лица, подкрашивая щеки пациенток здоровым румянцем.
Перед ужином меня навестила Наташа. Она как-то умудрилась уговорить начальницу санчасти пустить ее ко мне и, не волнуясь по поводу чихов и кашлей, изредка сотрясавших воздух в палате, принялась расспрашивать меня о вчерашнем.
– Что слышно? Говорили обо мне? – нетерпеливо стала выяснять я у нее в ответ, сгорая одновременно от любопытства и от ярости.
Конечно, говорили! Как могли не посудачить в нашей деревушке! Это же новость дня! Давно у нас некому было косточки перемывать, рассказывала мне Наташа, а тут как кстати Ходуля подвернулась… Судомойка, чья-то любимица, судя по шикарной шубе, – и отмораживает себе ноги!
– Ничего у Соломатиной не вышло, – тихо добавила она. – Не поверило начальство, что ты мастырщица.
– Откуда ты про Таню знаешь? – изумилась я.
– Ну а кто еще способен на такую подлость? – пожала плечами Наташа. – Как же, помню, что вы с ней повздорили тогда на завтраке. Да и Шахло потом сказала мне, что Таня вчера на кухне у вас околачивалась. Ей, между прочим, с рук все это не сошло. Евдокимов пригрозил вернуть ее на стройку, причем не бригадиром, а обычной рабочей, если она продолжит на уважаемого работника клеветать.
Внутри меня расцвело торжество. Боль в голове и ногах поубавилась, про записку я тотчас забыла. Женщина с соседней вагонки, закинув босые ноги на стену, праздно вырисовывала закорючки на отрезке газеты. Та, что лежала надо мной, вскрыла банку персиков, закатанную на зиму ее матерью; она только три дня назад получила посылку из дома и теперь растягивала удовольствие, съедая по одному продукту в день и ни с кем не делясь своим богатством.
– А кто сегодня еду раздавал? – спохватилась я. – Повара?
– На твое место временно меня назначили, – вдруг просияла Наташа. От удивления я сменила лежачую позу на сидячую. – Да, случайно получилось… Смотрю, значит, Женя в женскую зону пришел, мой знакомый. Он фельдшер. Я его перехватила, чтобы справиться о тебе. Видела бы ты, Нинка, какая ты бело-синяя вчера лежала у печи, я места себе не находила все это время!.. Женя ничем помочь не смог – не ведет он тебя как пациентку, – зато мимо как раз проходил полковник. Он остановился возле нас и сказал, что на выздоровление уйдет недели две. Откуда, думаю, он всех помнит, сдалась ему эта судомойка, ну да ладно… В общем, слово за слово, и он предложил заменить тебя на время болезни.
Ее голубые глаза заслезились от счастья. В моей памяти всплыло чувство, настигшее меня в первую неделю работы на кухне: будто я утонула, пошла ко дну, задыхаясь под толщей воды, и в самую последнюю секунду кто-то вытащил меня и откачал.
А Наташа отпахала на общих куда дольше меня.
Я снова зашлась мокрым кашлем. В палату вошла Мариночка, катя перед собой сервировочный столик на колесах. Пациентки стали выползать из-под одеял. Женщина надо мной закрыла банку с остатками персиков, а та, что с соседней вагонки, убрала газету и опустила ноги. Медсестра выдала каждой по порции: котлету с картофельным пюре и горячий чай. Ахнув, Рысакова пробормотала, что не видела котлет лет сто, а может и всю тысячу, и что она, пожалуй, пойдет… Я разломила ложкой котлету пополам. Прожевав свой кусок, подхватила второй и сунула его Наташе.
– Ты что! – отпрянула она, сглотнув. – Тебе нужно поправляться, ешь сама.
– Я не голодная, – соврала я, приложив котлету к ее рту.
Наташа расправлялась с ней долго, раздавливая ее зубами, смакуя вкус, и когда котлета превратилась в кашицу, медленно проглотила. Поколебавшись, поразмыслив, облизав уголки губ, точно кошка, она попрощалась со мной и в задумчивости ушла на кухню, где ее ждал мой родной умывальник.
Я кое-как доковыляла до душа, ступая по полу как по иголкам, а когда вернулась в палату, к нам уже заселили новенькую, тоже с отморожением – она проработала несколько часов на стройучастке без рукавиц, потому что их у нее украли. Всех пациенток напоили хвойным отваром, после чего прозвучал отбой. Я долго ворочалась, стараясь забыть о ноющих ступнях. Спустя час все-таки провалилась в поверхностный тяжелый сон.