Да, да! Да! Я еле сдержалась, чтобы не расцеловать ее прямо в алые губы. Буранов задумчиво покивал и двинулся к проходной, читая нотации на ходу.
Я плохо помню обратный путь. Помню лишь, что на меня резко накатила апатия. В какой-то момент я прекратила стремиться к печи, а вместо желания отогреться появилось другое – желание поспать. Больше ног я не чувствовала. И подозрительно перестала дрожать.
Меня отпустили, когда мы подошли к кухне. Забыв про то, что надо все-таки помочь Шахло с уборкой, я попрощалась с членами комиссии и вяло направилась на выход. Неживыми пальцами я достала книжку-пропуск расконвоированного, показала ее сначала на вахте первого, потом второго лагпунктов и поковыляла к своему бараку, до которого оставались считаные метры. Впереди маячили желтые окна, сулившие спасение. Я смотрела на них с безразличием.
Передо мной резво топали вохровцы. Они встали на проходе моего барака, загородив мне путь, и весело крикнули:
– Ну, девочки, кто будет спирту?!
Внутри поднялся галдеж. Я вздохнула и прислонилась к ледяной стене барака. Мозг мой отключался. Женщины, прихорашиваясь, стягивались к конвойным.
– Ку-уда! Ты страшная! – развернул ефрейтор одну из них, нагло вставшую к остальным. У нее были кривые черные зубы, редкие сальные волосы и пальцы, покрытые коричневым налетом из-за частого курения.
– А ты старая! – толкнул рядовой воровку Даню. Она очень удивилась – ей еще не было и пятидесяти и у мужчин она всегда пользовалась спросом.
– Пошли! – распорядился ефрейтор, и группа улыбавшихся лагерниц отправилась в станок, где их уже поджидали начальники и прокуроры.
Рядовой, замыкавший шествие, обнаружил меня у стены.
– Ты с нами, красотка? – спросил он, скользнув взглядом по мне с головы до ног. – Не тушуйся! Отогреем, напоим, а то ты бледненькая какая-то!
Я замотала головой, не поднимая на него глаз. Вохровец, пожав плечами, догнал заключенных.
Толкнув входную дверь, я очутилась в проходе между двумя рядами вагонок. Кто не пошел ублажать эмвэдэшников и инспекторов, стирал белье, строчил письма или укладывался спать. Я ни с кем не здоровалась, ни на кого не глядела и не повернулась, когда меня кликнула Наташа.
– Ходуля, тебя че, кастрюлей на кухне огрело? – захохотала отвергнутая Даня, все еще раздосадованная, что ее назвали старой.
Полуживые ноги, подкашиваясь, вели меня к печке. Я упала перед ней и распласталась на влажных после мытья половицах. Нос втянул затхлый запах грязной тряпки, исходивший от дерева. Ступни не реагировали на дыхание огня в печи, они не подавали признаков жизни, поэтому я, напрягшись, стащила затвердевшие валенки и протянула ноги к теплу. Это действие было последним, на которое у меня хватило сил. Взгляд мельком уловил обнаженную белую пятку – чертовы чулки все-таки порвались…
Воспаленное сознание давило на меня, подстрекало к безрассудству. Вот бы залезть в пламя или хотя бы приложиться ножками к горячим кирпичам… Может, подползти чуточку ближе?
«При отморожении нельзя отогреваться слишком скоро, – воспротивился мой самый рассудительный голос. Он помнил опыт работы в госпитале. – Иначе обожжешь пораженный участок. Не лезь к огню. Лежи как лежишь».
У меня вырвалось нечленораздельное мычание.
– Нина! – завопила Наташа. Истошно, напуганно, удивленно. – У тебя же переохлаждение!
В моей голове пульсировало, шумело, иногда чернело, впрочем потом высветлялось снова. Где-то внизу Наташа вроде снимала с меня мокрые чулки.
Боль парализовала все мое тело.
– Врача! – скомандовала Рысакова. Ее возглас прокатился по бараку и взвинтил десятки женщин.
Я понимала, что меня взяли на руки и осторожно опустили на носилки, но смутно, будто бы в глубоком сне. Чувствовала режущие сквозь закрытые веки лучи уличных фонарей, морозный воздух в ноздрях, а еще уютное тепло и аромат лекарств, которыми меня встретила санчасть. Вокруг шушукались люди, скрипели двери и половицы. Врач отдавала срочные распоряжения.
Меня посадили на нары, переодели в сухую больничную пижаму, померили температуру. Одна из медсестер села сзади, придерживая мою спину, вторая легонько приподняла ноги, демонстрируя их врачу. Мертвенно-белый оттенок кожи на ступнях постепенно сменялся ярко-красным, вопиюще нездоровым, наводящим неподдельный ужас. Обмороженный участок зачерствел. Хотелось спросить: насколько опасно? Вернется ли прежний вид или, чем черт не шутит, так останется? Но я, замороженная до мозга костей, спросить не решилась. Я только обмякла, как тряпичная кукла.
Медсестры закутали меня в толстое одеяло, крепко сковав им ноги. Круглоглазая блондинка принесла бульон, а когда я все выпила, она принесла еще, и я выпила снова. Она забрала кружку и выключила на ночь свет. Через минуту я крепко спала. Так крепко, что утром меня не разбудили ни разговоры соседок по палате, ни холодный дневной свет, пробивавшийся через серые тучи и стекло окна. Я разлепила веки, лишь услышав рядом мужской голос.
– Доброе утро, гражданка Адмиралова.