– Э-э-э… – Степанов почесал затылок. Его шапка съехала набок. – Знаете, наши повара иногда используют такую картошку, да… Они обрезают тухлятину и кладут в суп то, что можно жра… есть. Не, ну а чего зря добру пропадать! Еду переводить!
Прокуроры издали коллективный вздох, преисполненный раздражения. Так школьный класс огорчается, когда кто-то из учеников не может ответить на самый простой вопрос у доски.
– Гнилые овощи необходимо ликвидировать, чтобы не ставить под угрозу здоровье заключенных, – четко оттарабанил Буранов, как заученный стих. – Спишите этот картофель и избавьтесь от него.
– Будет выполнено! – вытянулся Степанов в струну.
Молодой мужчина в круглых очках с неприязнью приподнял размякшую морковку и сморщился, будто та была покрыта бело-серой пушистой плесенью. Это уже выходило за рамки. Разве бывает хрустящая, прямиком с грядки морковка на Крайнем Севере?
Мы перешли в зал для остальных продуктов: сахара, соли, масел, круп, консервов. Тут было потеплее.
Инспекторы были потрясены обстановкой на складе. Они брезгливо озирались на покрытые пылью полки, задумчиво крутили в руках консервные банки, пытаясь прочесть на этикетке дату производства, они шарили в шкафах, отыскивая весь тухляк, что спрятал от них Данила.
Лагерщики же вместо того, чтобы испытывать крайнее унижение, вместо того, чтобы помочь Степанову выкрутиться и сбавить градус напряженности, как ни в чем не бывало стояли, заложив руки за спину. Юровский, Евдокимов, Смородин словно воды в рот набрали, будто колония, которая вызвала столько нареканий у прокуратуры, не имела к ним никакого отношения. А вот майор Бернштейн потел в три ручья и нервно постукивал пальцами по одной из коробок…
Разругав в пух и прах качество овощей и распорядившись уничтожить почти половину наших запасов, комиссия отправилась в погреб-ледник с замороженными продуктами.
Сообразив, что мокрые валенки вновь окаменеют, я упала духом от беспомощности. Евдокимов шел передо мной, и я шепотом спросила у него, могу ли возвратиться на кухню.
– Нет-нет, вы сейчас понадобитесь, – ответил он.
Я плелась крайней и замешкалась на пороге, чем привела в бешенство Степанова.
– Чего встала, Ходуля? – ощетинился он. – Особое приглашение нужно?
Евдокимов оглянулся на нас, как бы упрекнув в неуместных разборках. Я протянула вперед правую ногу и ступила на ледяной пол. Чулки, пропитанные влагой валенка, плотно прижались к голой коже. Холодок схватился за подошву обуви, за ткань чулок, обжег мои и без того истерзанные ступни.
Прокуроры долго, непозволительно, издевательски долго подсчитывали замороженные мясо и рыбу. Стуча зубами, я потихоньку начинала ненавидеть их. Да что их, весь мир! Валенки изводили, пытали меня, но я не шевелилась, я играла свою роль. Делегация запросила отчеты, чтобы выяснить, сколько мяса поставили прошлой партией на склад и сколько мы уже употребили. Тогда-то и пригодились бумаги, что всучила мне Шахло. Изо всех сил скрывая тряску в руках, я передала отчеты Юровскому. Буранов что-то спросил у меня, и я что-то невнятно ответила ему заплетавшимся языком. Лагерщики и прокуроры принялись спорить.
Снедаемая болью, я упускала суть разговора. В уши разве что изредка проникали обрывки реплик рассерженного Буранова. Наплевательское отношение к официальным документам… Халтурный учет продовольствия… Несоответствие заявленным нормам… Испорченные продукты… Рацион как в лагерях Большой земли…
– Может, чуть сытнее, и только! – досадовал он. – Вспомните, товарищ полковник, ведь именно по вашей инициативе мы увеличили бюджет на питание строителей и командного состава. Как вы тогда говорили?.. Условия Крайнего Севера негативно сказываются на здоровье людей!
Да, еще он упоминал о том, что при таком снабжении, как наше, зэки не могут заболевать цингой, куриной слепотой и пеллагрой. При таком снабжении, как наше, в санчасти отлеживалось слишком много саморубов. Недостача за четвертый квартал превысила 25 тысяч рублей, налицо хищения и растраты. А суп! Вы видели этот суп!.. Фразы зампрокурора беспорядочно крутились в моих мыслях, превращаясь в кашу.
Кинуться вон и добежать до первой попавшейся печи – вот и все, чего я хотела. Тепло стало для меня ценнее всех благ на белом свете. Ценнее лапши, колбасы и пирога, ценнее пончиков, ценнее расчески, шконки на верхней полке и места судомойки. Необъяснимая тревога нарастала, вызывая тошноту.
Вжавшись в угол, я заставила себя думать о раскаленном на жаре Усове. Вот искрится река, качается лодка… Колышутся душистая трава и высокие деревья… Вот стрекочут кузнечики, вот соловей исполняет свою песню… Андрей снимает с загорелых плеч белую футболку и с разбегу прыгает в воду… Я остаюсь на берегу под палящими лучами солнца, подставляю им ноги, зарываю ступни в горячий песок…
Новый приступ боли пронзил мои ноги. Колени дрогнули. Юровский метнул на меня тревожный взгляд, но тараторивший без умолку Буранов ткнул на какую-то строку в отчете и отвлек его.
Нарядная прокурорша потерла руки, облаченные в кожаные перчатки.
– Товарищи, может, пройдем в тепло? – предложила она.