Проснулась я от скрипа нар. Стояла ночь; в палате изредка раздавались умиротворенное сопение и шелест простыней, ветер ненавязчиво поддувал в приоткрытую форточку. Я прищурилась. В теплом свете печи темнела мужская фигура.
Юровский сидел на краю моей шконки, чуть наклонившись вперед. Я машинально промокнула в уголке губ слюну и потерла заплывшие веки; попробовала подняться с подушки, но не смогла – боль ударила в лоб и отдалась эхом в ногах. Из горла вырвался протяжный хриплый стон.
– Тш-ш-ш, – остановил меня он. – Лежи.
Какой бархатистый голос… Я улеглась, натянула одеяло до подбородка и покосилась на своих соседок.
– Все крепко спят, – прошептал Юровский.
– Кошкиной нет, – с тревогой заметила я пустующее место у окна.
– Не волнуйся, – сказал он, – она вот так исчезает каждую ночь.
– Куда? – не поняла я. – Ночных процедур не бывает.
– Бывает. Кошкина крутит роман с одним из фельдшеров. Вернется к утру. Начальница санчасти жаловалась, что парень совсем от рук отбился – спит мало, работает плохо, все отбоя дожидается. Пономарев за него заступается. Кошкину давно пора выписывать, а Боря просит отложить – не хочет их так скоро разлучать.
Вытянув руку, он коснулся моего лба. Ладонь была еще ледяной после улицы, она пахла морозом, шерстью и табаком. Удостоверившись, что жара нет, Юровский нежно провел кончиками пальцев по щеке и пощекотал подбородок. Я не сдержала улыбки. Он спросил, не знобит ли меня, проходит ли кашель, есть ли боли в горле, а потом с благоговением погладил мои скулы, виски, волосы. Расстояние, на котором мы все это время держали друг друга, ни с того ни с сего исчезло. Мне стало страшно за саму себя: на меня смотрели те самые ласковые глаза из прошлого, что являлись ко мне в самых сладких снах.
Внезапно его лицо помрачнело.
– Можно мне взглянуть?..
Нет, ни в коем случае, хотела было отрезать я. Зачем показывать ему ноги в таком состоянии, когда они меня-то повергли в шок? Но ласковые глаза просили так горячо, с такой теплотой, что я сдалась. Юровский выпрямился, приподнял одеяло и аккуратно положил мои ноги себе на колени, на свет печи. Выглядели они неутешительно. Кожа побагровела и покрылась огромными волдырями. Самые поврежденные участки будто бы умерли, они не подавали признаков жизни, остальные же зудели, пылали, трещали, сводили меня с ума.
Он поинтересовался, возвращается ли чувствительность, а когда услышал, что медленно, – досадливо кивнул, укутал ноги обратно и поправил скомкавшееся одеяло. Какая-то из пациенток испустила долгий выдох и повернулась на другой бок, вновь засопев. Не обратив на нее внимания, Юровский свесился надо мной и выпалил:
– Зинка, ну почему ты не сказала мне?