Густая борода, седеющие волосы, стетоскоп на шее. Отбросив край белого халата, профессор Пономарев сел на мою шконку. Я высунулась из-под одеяла и почесала макушку. В голове бухнула острая боль.
– Мариночка, пациент проснулся, принесите бульону, – дал врач знак той самой блондинке-медсестре, дежурившей вечером, а потом обратился ко мне: – Ну что, как вы?
Как я?.. Будто попала под танк и он всю ночь напролет месил в фарш мои кости с внутренностями… Я призналась, что мне больно, и Пономарев, ответив, что это нормально и что самое страшное уже позади, раскутал мои ноги. Он озадаченно изучал их, прикасаясь к разным точкам и спрашивая, ощущаю я что-либо или нет. А здесь? А тут? Нет, нет и нет. По всей подошве никакой реакции. Я испугалась.
Доктор спрятал ноги обратно под одеяло. Замерев, я ждала его вердикта.
– У вас отморожение второй степени, – заключил Пономарев буднично. – И скажу честно: вы легко отделались. Если долго гулять на морозе в промокшей обуви, можно заработать и третью степень. А она приводит к очень неприятным последствиям: к некрозу кожи и мягких тканей, отторжению ногтей…
– А… а вторая? – прервала его я, обмерев.
– Вторая не столь опасна, – обнадежил меня Борис Алексеевич, и я с облегчением выдохнула. – Вылечим. Но имейте в виду, что чувствительность вернется не сразу. Восстановление – процесс не быстрый.
Мариночка поставила мне на колени поднос с завтраком. При виде дымящегося куриного бульона с половинкой вареного яйца, булочки со сливочным маслом и сладкого черного чая мой рот наполнился слюной, а желудок заворчал. Я схватила ложку и принялась жадно хлебать.
Пономарев почесал щеку карандашом.
– Что все-таки случилось, Ниночка? – поинтересовался он. – С чего вдруг ваши валенки оказались мокрыми и зачем вы потащились в них на улицу? Я отказываюсь верить в то, что вы, как утверждает Соломатина, мастырщица19.
Поперхнувшись, я закашлялась. В груди рванула режущая боль.
– Какая же дрянь, – прохрипела я, вытерев слезинку в уголке глаза.
– Да, отморожение часто приводит к простудным заболеваниям, – кивнул профессор.
Я сглотнула, чтобы успокоить першившее горло. В груди тлели угольки.
– Я про Соломатину.
Пономарев улыбнулся. Я проглотила яйцо, залила в горло чай, прожевала булочку. Организм прогрелся, пробудился. Пряди волос прилипли к взмокшему лицу.
– Я не мастырщица, Борис Алексеевич, – сказала я. – Мне валенки нарочно вымочили. А я не заметила, потому что спешила.
– За что же с вами это сделали?
– За то, что выдала штрафпаек, – устало закатила я глаза. – Заключенным трудно понять, что норму на день определяю не я. Я только раздаю и выдаю.
– Им нужен виновный, тот, на ком можно выместить злобу, – развел руками профессор. – Согласитесь, проще думать, что вы, девушка на раздаче, – причина их несчастий. Вы ближе начальников. Особенно после январских событий… Ну что ж, впредь будете аккуратнее. Я тоже через это проходил.
Он снял с шеи стетоскоп и жестом попросил подняться с подушек, чтобы проверить легкие. Распахнув рубаху, я подставила ему вырез майки и начала глубоко дышать. Пономарев внимательно слушал.
– Бросьте, Борис Алексеевич, вы-то чем не угодили им? – не выдержав, спросила я.
– Ну что вы, что вы! – воскликнул он, опустив стетоскоп. – Я – тот, кто выписывает их, когда они хотят дальше мять подушку и есть как командиры. Я – тот, кто решает, помещать ли больного в палату или он протянет без постельного режима. Я – тот, кто может пристроить их на сытую работенку. Как вас просят хлебушку побольше отрезать или супа погуще черпнуть, так и меня молят на пару деньков в санчасти прописать. Не то, вишь, «жилы надорвем». Повернитесь спиной.
Я повернулась, задрала майку, и ледяное железо прижалось к спине. Пономарев велел кашлять, и пока я кашляла, он водил стетоскопом. Закончив, доктор сдвинул брови и сложил инструмент.
– Есть хрипы в легких. Подозреваю, что вы подстыли еще до того, как вышли на двадцатиградусный мороз в мокрой обуви. Вчерашний случай просто добил ослабленный организм. Ничего страшного, вылечим… Но мой вам совет: не молчите, лучше заверьте начальство, что вы не мастырщица. Так и работы на кухне лишиться можно.
– Сомневаюсь, что гражданин полковник купится на жалобы Тани, – не придала значения я.
– Нет, Юровский, безусловно, не станет слушать ее бредни. А вот Дужников – дело другое. И Смородин его поддержал. Он уже высказался, что вас нужно разместить в ШИЗО тотчас после выздоровления – в наказание за хитро придуманную болезнь.
Пономарев внезапно взорвался раскатистым смехом. Бородатое лицо залучилось и стало необычайно добродушным. Мне же было не до веселья; не прельщала меня перспектива сидеть на топчане в худой робе и грызть кусок хлеба, как Смольникова.
– В штрафной изолятор – девушку, которая только что вылечилась от отморожения и простуды! – надрывался Борис Алексеевич. – В холодную тюрьму – вчерашнюю больную! Это одному Смородину могло прийти на ум, ей-богу.