Помню, как беззастенчиво прильнула к нему на глазах у отдыхающих. Поцелуй длился всего пару секунд, но над прудами прокатились возмущенные возгласы зевак и со скамеек донеслось: «Бесстыдники! Какой позор! Подстилка! Прошмандовка! Вызовите милицию!» Помню, как Андрей стянул полотенце и возвратил его незнакомцу, лишь бы тот отошел и перестал задавать вопросы. Помню, как он спустя эту пару секунд неохотно оторвался от моих губ, чтобы не гневить прохожих, мне же было мало, мне хотелось еще и еще…
В тот день мы не смогли пойти в театр, поскольку оба пахли илом. Андрей испачкал колени в земле, моя прическа походила на мочалку, влажные туфли теперь скрипели при ходьбе. Но времени даром мы не потеряли. Мы несколько часов просидели на берегу, обсыхая на ветру и в лучах вечернего солнца.
Город погрузился в полумрак. Чистые пруды опустели. Загорающие удалились, пожилые люди освободили скамейки, родители увели детей, и только парочки оставались на месте, сменяя одна другую. Желтые огни фонарей плясали в отражении водоема. Андрей снова поцеловал меня – на этот раз без спешки, нежно, с придыханием, и в те минуты мне было так хорошо, будто я превратилась в парящую на высоте птицу.
Немного погодя он тихо признался, что именно мое смущение после падения в воду наконец помогло ему набраться смелости. Как и Андрей, я не верила ни в судьбу, ни в бога, ни в какие-либо другие необъяснимые силы, но мы оба, сокрушенные счастьем, кого-то мысленно благодарили за то, что сегодня целуемся на траве, а не стесняемся соприкоснуться локтями на спектакле.
С тех пор он называл меня Зиной, когда я спотыкалась на ровном месте, неуклюже роняла вещи или делала любые другие прелестные глупости.
Меня прожег упрекающий взгляд.
– Какого черта ты не сказала, что замерзаешь? – возмутился Юровский громче, чем нужно.
– Как я могла отвлечь вас? – возмутилась я, в свою очередь. – Вы принимали прокурорскую комиссию из Москвы, к которой готовились неделю. Вам было не до меня.
– Что за вздор… – пробормотал он.
– Ну как, как я бы отпросилась на глазах инспекторов? – спросила я. – Они и без того были потрясены положением дел. А тут еще я со своими валенками!
– Да пес с ними, с инспекторами! – в сердцах выругался он. – Надо было подойти ко мне и все рассказать. Неужели ты могла допустить мысль, что я позволю тебе околеть насмерть?
Эмоционально взмахнув руками, Юровский схватил меня и слегка встряхнул, словно я спятила.
– Никогда больше так не делай, слышишь?
– Тс-с-с-с, – приложила я палец ко рту, напоминая о том, что мы не одни в палате.
Он шумно вздохнул и обнял меня. Холодное, грубое, царапающееся лицо потерлось о мое. Эта кошачья привычка тоже из прежних.
– Ты очень напугала меня, – промолвил он мне на ухо.
* * *Зависть. Давно она во мне не просыпалась.
У меня не было привычки завидовать, потому что я считала это чувство бессмысленным. Зависть разъедает, ослепляет, заставляет жаждать чужой, неведомой жизни. Она глупа и не замечает обстоятельств.
Не скажу, что чужие успехи оставляли меня равнодушной, что не екало внутри меня, когда кто-то другой добивался того, о чем я мечтала. Но обычно они толкали меня к тому, чтобы привнести желаемое в свою собственную жизнь. И все же изредка и я испытывала зависть. Настоящую, дурманящую здравый смысл черную зависть.
