– А ты что, не знаешь? – удивилась та, что с отморожением рук. – Труппы же больше нет. Ее Смородин закрыл.
– Ой, что у барака полковника творилось, – добавила рассказчица, хрустя сушками. – Толпа собралась. Вохровцы перепугались, винтовки зарядили, в атаку побежали. А оказалось, что это были поклонники Лебедевой. Пришли к ней ручки целовать в благодарность за все спектакли.
Вечером мое самочувствие ухудшилось. Я стала заливаться кашлем дольше обычного, отчего соседки демонстративно охали и забирались под одеяла, подальше от моих хрипов. Содрогаясь от холода, я мерила температуру. Она перевалила за 39. Дежурная медсестра пихнула мне в рот аспирин, ценившийся в наших краях на вес золота, и заставила выпить хвойный отвар, от которого у меня уже кишки выворачивались наружу, настолько он был отвратителен на вкус.
Под воздействием жаропонижающего я блаженно уснула. Мне виделись причудливые сны, быстро сменявшие один другой. Сначала воображение нарисовало гигантские надувные шары размером со слона – они прыгали вниз по наклонной мощеной улице; громкий «бум» о землю каждый раз отдавался в моем воспаленном мозгу болью. В следующем сне я запрягла в сани оленей и сбежала с 503-й стройки, за час добравшись из заснеженной тундры до Москвы. Остановив экипаж у станции метро «Кропоткинская», я проснулась. Простыни подо мной намокли, прилипли к потной коже.
Ум не успел протрезветь, как я снова задремала и оказалась в нацистском лагере. Помню толпу заключенных, помню, как нас бесцельно гоняли туда-сюда по периметру, помню, как настал час моего расстрела. Пришлось буквально умолять фрица погодить с исполнением приказа: мне необходимо было домыть грязные миски, не могла же я подвести Ильиничну… Похоже, последнее я промямлила вслух, потому что возле уха послышался веселый низкий голос:
– Хорошо, хорошо, домоешь – тогда и расстреляем.
В палате кто-то был. И этот кто-то бессовестно вырывал меня из бредового забытья. Я сопротивлялась, прячась от источника шума под гору одеяла, но незнакомец разрушал мой теплый и безопасный кокон.
Я рухнула обратно в беспамятство. На сей раз я зашла в спальню и бросилась в объятия фельдшера. Это был необыкновенно привлекательный мужчина: высокий, крепкий, статный, с красноречивыми серыми глазами и темными волосами. Мы оба предвкушали свидание целый день, мы истомились друг по другу, мы отсчитывали минуты до отбоя. Сжимая меня в тисках и целуя губы, фельдшер просил не хохотать так громко – не то всех пациентов разбудим; а потом он, схватив меня на руки, подошел к постели и рухнул в нее вместе со мной. Я нежилась у него на груди, а он меж тем шептал мне, что Пономарев выпишет меня не раньше, чем через неделю. Я наслаждалась блеском сияющих глаз, пока фельдшер ворковал:
– У нас еще семь ночей впереди, представляешь?
Я не представляла, я была безмерно счастлива уже несколькими часами, отведенными нам сегодня. Он продолжал целовать меня. Сгорая от нетерпения, я перевернула его на спину и забралась сверху, попутно расстегивая на нем белый халат. Мягкую футболку, что была надета под халатом, тоже сорвала без раздумий. Внезапно прикосновения и поцелуи начали жестоко ускользать от меня, а вскоре и пропали совсем.
Я вернулась в горячую реальность. Ко лбу прижались чьи-то холодные, мертвецкие губы.
– Черт возьми, да у тебя жар!
Каждая клеточка тела ныла, а я беспомощно стенала им в унисон. Под плечи пробрались чьи-то руки и приподняли меня. Чугунная голова откинулась назад, едва не переломив мне шею своим весом. Руки всё суетились. Они завернули меня в мягкое одеяло, словно конфету в обертку.
– Нет… – испугалась я. – Прошу вас, нет… Дайте поспать…
– Ты скоро снова ляжешь, обещаю, – убаюкивал фельдшер.
Это он! Я его узнала! Внутри меня вспыхнуло ликование. Почему же, почему я раньше не замечала своего фельдшера, дивилась я обрывками, через силу собирая воедино растекающиеся кто куда мысли. Как такой мужчина скрывался от меня? Ходил тут по коридорам… пациентов лечил… а со мной так и не встретился… А, к черту. Самое главное сейчас – поскорее воплотить в жизнь то, что я делала с ним в фантазиях.
– Как же я соскучилась… – пролепетала я, пытаясь сделать свой голос хрипло-соблазнительным. Получился, пожалуй, хрипло-болезненный. – Пошли в постель. Я ждала весь день! Во сколько у тебя завтра начинается смена?
Я обхватила его шею руками, чтобы повалить на себя, и вдруг, закутанная в одеяло, взлетела в воздух. Фельдшер крепко держал меня и не давал скатиться. Внизу глухо топали его валенки. Я закусила губу от радости. Он нес меня в свою спальню! Там-то нам точно никто не помешает!
Из-за легких покачиваний боль в голове ударила новой волной, и я вскрикнула. Фельдшер приложил ладонь к макушке. Я вспомнила, что нам доступна всего одна ночь в сутки. Одна коротенькая ночь! Который час? Сколько мы потеряли? Сколько осталось до подъема? Не успеем же…