До ушей донесся стук – это фельдшер толкнул ногой дверь. Осторожно, словно я была сделана не из чугуна, а из хрусталя, он уложил меня на нары. Нет – в постель. Скрипнув, железная койка прогнулась под моим телом. Мужские руки избавили меня от старого одеяла, стянули пижаму, промокнули пот, переодели в чистую одежду, прикрыли новым, сухим одеялом, положили на лоб полотенце, смоченное в холодной воде. В подмышку просунулся ледяной градусник, а когда его вынули, в моих ушах завибрировал рык:
– Твою же мать…
Ко рту прижались пальцы. Они настойчиво проталкивали что-то внутрь, но я капризно сжала губы.
– Зина, выпей таблетку, – уговаривал фельдшер. Я замотала головой, как малое дитя. – Станет легче, честное слово.
Я неохотно разинула рот и позволила положить себе на язык горькую горошинку, после чего послушно запила ее водой. Фельдшер похвалил меня, назвав умницей. Мое терпение иссякало. Я вытащила из-под одеяла ногу, согнув ее в колене, дразняще улыбнулась своему лекарю и начала расстегивать на пижамной рубашке пуговицу за пуговицей.
– Не медли, пожалуйста, – взмолилась я. – Поцелуй меня.
Распахнув рубашку, я вытянула к нему трясущиеся руки.
– Вот ты разгорячилась, Зинка, – от души расхохотался фельдшер. – Я не сплю с женщинами, у которых жар.
К моему огорчению, он застегнул пуговицы обратно, но я не пошла на попятную – я упрямо положила ладонь ему на колено и стала красться выше. Мышцы под моими пальцами моментально напряглись, послышался приглушенный выдох. Фельдшер оцепенел. Придя в себя, он схватил меня за запястье, отстранил свободолюбивую ручку и поправил одеяло.
– Спи и восстанавливайся, – сказал он, поцеловав меня в щеку на прощание. – Я вернусь завтра.
Беспробудный сон обрушился на меня через секунду после щелчка двери.
– Доброе утро, Ниночка.
Я лежала на боку и пыталась выкарабкаться из сна. Постельное белье подо мной вновь скомкалось и намокло, голову опять будто бы шарахнуло дрыном. Я сжала ее обеими руками.
– Болит, я понимаю, – говорили мне. – Но прежде чем избавиться от мук, вы должны позавтракать. Таблетки на пустой желудок не глотают. И температуру вам надо бы измерить…
Я перекатилась на спину. Профессор Пономарев стоял возле моей шконки и чесал бороду, изучая какие-то бумаги. На его шее, как всегда, висел стетоскоп, а я по своему обыкновению распласталась звездочкой, и все же смутное чувство сигнализировало о том, что что-то не так. Я приподнялась на локтях и огляделась по сторонам. Я лежала не на шконке, а на самой настоящей кровати с мягким матрасом; вместо соседних нар стояли журнальный столик, кресла и шкафы для одежды. На полу – пушистый ковер, из приоткрытой двери виднелась личная уборная. В окно задувал свежий морозный воздух, покачивая зеленые занавески.
Похолодев, я вжалась в матрас. Да это же спальня фельдшера! Неужели я проспала? И где мой любовник? У него что, уже началась смена? Как бы его не уволили за нашу неосторожность!
– Простите, Борис Алексеевич… – принялась оправдываться я не то чтобы с хрипом, а с каким-то лязганьем.
– Не нравится мне ваш голос, – перебил врач досадливо. – Мариночка! Мариночка! Подите сюда, будьте любезны.
В палату заскочила медсестра.
– Принесите пациентке завтрак и градусник, – распорядился Пономарев, и девушка немедленно побежала исполнять.
– Мне пора в свою палату, да? – спросила я, испытывая крайнюю неловкость. – Минуточку…
– Нет-нет, лежите, – остановил он меня, выставив вперед открытую ладонь. – Вас перевели из общей палаты в одиночную.
– Ах вот оно что! – воскликнула я с облегчением. Доктор в замешательстве вскинул брови, однако смолчал. – Потому что я заразна, да?
– Там у вас все были заразны, если уж на то пошло. – Профессор задумчиво прочистил горло. – Заключенным не положено занимать отдельные комнаты, чем бы они ни болели, Ниночка. Но у вас среди власть имущих есть друг, и ему не понравилось, что ваше самочувствие ухудшилось. Он настоял на переводе сюда, чтобы вы могли поправляться с комфортом.
В памяти всплыло воспоминание, как я раздеваюсь перед Андреем – Андреем! – и кладу руку ему на колено. Мои щеки вспыхнули. Проклятье! Что же я вытворяла прошлой ночью…
Пономарев измерил мне температуру – та опустилась до тридцати семи.
– Все он правильно сделал, – пробормотал себе под нос Борис Алексеевич. – Избавил от ночного жара, уложил спать. Мой визит утром не был так уж необходим. Тамара Петровна сама бы управилась. Три операции отложил…
Меня накормили овсянкой, заправленной сливочным маслом, напичкали лекарствами и оставили отдыхать. Я изумленно озиралась, не веря в то, что нахожусь в палате одна, по-настоящему одна. Надо же, тишина и отсутствие чужих глаз отныне пугали меня. Словно я совершала преступление, заняв столь шикарные апартаменты. А еще мне было страшно, что Пономарев вернется и скажет: «Ниночка, произошла ошибка. Перемещайтесь в общую палату».