Первый раз это случилось в далеком детстве, когда моей подруге Глашеньке, жившей по соседству, купили дорогущий игрушечный сервиз. Я подглядывала с нашего участка, как она устраивает в саду чаепития с куклами, а потом закатывала скандалы отцу – требовала точно такой же, топая пухлыми маленькими ножками. Весь дом я лишала покоя, плача по заветному сервизу. Как-то раз Глашенька пригласила меня поиграть вместе с ней. Приоткрыв рот от восторга, я гладила тончайший фарфор и разливала чай по чашкам. Глашенька, вызывая во мне раздражение, командовала: это трогать нельзя, эта кукла чай не пьет, а эта пьет, но без сахару. Я не слушала ее и играла так, как мне нравится. Прошло два часа. Чай закончился, все куклы напились, сахар был съеден нами с Глашенькой, и в конце концов мне этот сервиз надоел. Заскучав, я встала из-за стола и слиняла в песочницу на нашем заднем дворе, где у меня был недостроен замок принцессы. Папа был крайне горд своей дальновидностью.
Второй приступ зависти пришелся на злополучный 1937 год. Тогда я представила жизнь девушки, которая выйдет замуж за Андрея вместо меня. С этой завистью, честно сказать, я распрощалась нескоро и с огромным трудом. Я грызла себя, воображала черт знает что. Будущее старой девы себе напророчила, глупышка… Спустя несколько месяцев, путем кропотливой работы над собой, я остыла. Я поняла, что мир не ограничивается одним-единственным достойным мужчиной. И кто-нибудь из этих достойных обязательно повстречается на моем пути – мне нужно только не проглядеть его, не дать ему свернуть.
В третий раз я позавидовала всем женщинам мира, способным забеременеть. Когда лечение от бесплодия завершилось и врачи с горечью объявили, что более ничем они нам помочь не могут, атмосфера в доме наэлектризовалась. Я впала в истерику, не выходила из квартиры, не разговаривала с домочадцами, я не хотела вставать с постели по утрам и строить какие-либо планы на будущее. Апатия моя продолжалась долго, очень долго, пока мне пришло на ум, что бездетность это все-таки не крест. Это не дорога в никуда, это просто дорога в ином направлении. Я любила жизнь такой, какая она у меня была. И не променяла бы ее ни на чью чужую.
И вот – четвертый раз. Зависть вцепилась в меня острыми, как иголки, когтями при виде невыспавшейся, абсолютно безмятежной Сони Кошкиной. За завтраком она жадно съела гречку и после отсыпалась вплоть до обеда, пока ее не растолкала Мариночка. Соня широко зевнула и села, приняв из рук медсестры кружку хвойного отвара. На щеках ее горел здоровый румянец, волосы были взбаламучены, а глаза, точно прожектор, демонстрировали все те минуты наслаждения, которые ей довелось пережить в постели фельдшера.
В моем горле запершило, но виноват был не кашель, а жгучее желание найти на сером островке за колючей проволокой теплые объятья, ласку и страсть, которые хотя бы на ночь избавят от тяжелой реальности.
В Ермакове найти пару было легче, чем на лесоповале. В любовниках мы дефицита не испытывали. Как правило, женщины сходились с мужчинами не столько по любви, сколько из-за банальной потребности в близком человеке. Они ремонтировали лагерным мужьям рубахи, делились едой и передавали в мужскую зону пылкие любовные записки. Им было о чьем здоровье позаботиться в морозы, кого поддержать в минуты слабости и кому самой поплакаться в плечо, если уж совсем невмоготу.
Я ощущала себя одинокой. До тошноты одинокой.
Болезнь моя тем временем набирала обороты. Когда я сглатывала, смачивая засуху во рту, стенки горла клокотали. Кашель участился и порой не останавливался; ему только и надо было первого «кхе», чтобы уйти в запой на несколько минут. Соседки пялились на меня как на чахоточную, точь-в-точь Тася на Мартынову.
В палату зашла начальница санчасти Тамара Петровна. Она осматривала нас каждый день. В отличие от большинства медперсонала, доктор Якушенко была не заключенной, а вольнонаемной, но условия труда ее мало чем отличались от условий узников. Неведомым мне способом Тамара Петровна умудрялась при почти круглосуточной работе выглядеть бодро и собранно. Ее короткие волосы были всегда чисты и расчесаны, глаза подведены косметикой, а халат выстиран от пятен до кристальной белизны.
Она подставила открытую ладонь, и я положила в нее нагретый подмышкой градусник. Тамара Петровна помычала, сдвинув брови. Фельдшер сделал пометку в журнале.
– Сколько? – хрипло спросила я. Голос треснул и оборвался.
– Тридцать восемь, – сказала она, а затем убрала градусник и прослушала мои легкие. Они ей тоже не понравились.
Ближе к обеду, когда я успела «охладиться», в палате разговорились заскучавшие от безделья пациентки. Та, что лежала надо мной, принесла вести с полей, то бишь из лагпункта. Уминая сушки из последней посылки от матери, она сообщила нам, что уволился Гончаров, начальник КВЧ первого лагпункта. Он теперь работал при Управлении железнодорожного строительства и лагерей, а на место Гончарова назначили Лебедеву.
– Как? – встряла я. – Она что, больше не играет в театральной труппе?