Но никто ко мне не заходил. Я приняла душ, нашла в шкафу чистую больничную пижаму – отчего-то подходившую мне по размеру – и прошлась по шелковистому ковру босыми стопами, покрытыми волдырями. Увидев на журнальном столике вазу с шоколадными конфетами, съела половину (в кои-то веки постеснялась наглеть). Окна в одиночной палате выходили не на зону, а на густой заснеженный лес. Я проводила взглядом крупную птицу, пролетевшую над верхушками деревьев, а потом забралась в кровать и уснула на целый день. Медсестры будили меня только для того, чтобы покормить или напоить хвойным отваром. После их ухода я снова выключалась.
– Просто чудесно, что ты много спишь, – одобрила Тамара Петровна, проводя каждодневный осмотр. – Быстрее поправишься.
И сейчас, когда комнату окутал ночной полумрак, я бы обязательно спала – организм мой, похоже, решил отгулять все те часы, что я недосыпала за время заключения в лагере. Но ни с того ни с сего в моей комнате бахнул грохот. Ничего не соображая, я подскочила.
Скривившись, Юровский потирал ушибленное о тумбочку правое колено. Он не заметил ее в темноте и, на цыпочках ступая к кровати, напоролся прямо на угол. Увидев, что я очнулась и недоуменно наблюдаю за ним, полковник состроил виноватую мину.
– Прости, – сказал он. – Я не собирался тебя будить. Хотел проверить, спал ли у тебя жар, и все.
Я включила лампу на прикроватной тумбе. Юровский склонился надо мной, приложил тыльную сторону ладони ко лбу и справился, как я сегодня; обветренные костяшки его пальцев царапнули кожу. Я ответила, что температура больше не поднималась так высоко, как вчера ночью, и его усталое лицо вдруг растянулось в широкой улыбке.
– Знаешь что, Зинка, – засмеялся он, – ты просто очаровательна в бреду. Болтливая, неусидчивая, настырная, но такая очаровательная!.. Сначала я испугался, потому что столбик градусника взлетел до сорока одного градуса… Но ты так упрямо укладывала меня рядом с собой и несла такую милую околесицу, что я невольно расслабился и даже повеселился. А потом вспоминал твои причуды весь день.
Мои щеки горели адским пламенем.
– Ты все спрашивала, во сколько у меня начинается смена, – продолжал он сквозь смех. – Тебя крайне волновал график моей работы. Еще ты злилась, что я не навещаю тебя во время своего дежурства, хотя хожу по палатам к другим пациентам… В общем, я ничего не понял, но решил от греха подальше не спорить.
Где-то в коридоре раздалось эхо каблучков медсестры. Мы притаились.
– Мне снился фельдшер, – немного погодя призналась я.
– Какой фельдшер? – поразился он.
– Не знаю. Снилось, что закрутила роман с кем-то из медиков, вот и все. Полагаю, это из-за Кошкиной и ее любовника…
– На тебя это произвело такое сильное впечатление? – поинтересовался он, отведя взгляд в окно. – И что же… во сне ты тоже сбегала к нему по ночам?
– Да, – улыбнулась я. – И была крайне нетерпелива.
– Представляю, – обронил Андрей. – Наверняка запрыгивала сверху и сдирала вещи так, что пуговицы летели в разные стороны!
Поняв, что сболтнул лишнее, он осекся и неловко уставился на пол. Много лет назад Юровский лишился из-за меня выходной рубашки. Впрочем, он тогда не жаловался – только смеялся.
Он встал, пробурчал что-то вроде «пять минут» и исчез в коридоре. Вернувшись, поставил передо мной поднос со сладким чаем и блюдцем, на котором были аккуратно разложены дольки лимона. Пока я жевала, запивая, Юровский проверил мои ноги и с удовлетворением отметил, что они постепенно приобретают здоровый оттенок. В свете лампы блеснул циферблат его часов. Я уточнила, который час. Он нахмурился, вздернул руку к лицу и прищурился, выискивая крохотные стрелки. Половина первого, сообщил он без какого-либо интереса.
– Разве Катя тебя не хватится? – спросила я.
Лицо его осталось непроницаемым. Он предвидел, он чувствовал, догадалась я, что жена рано или поздно проскочит в разговоре. Он был готов. В серых глазах лишь на секунду промелькнуло смятение.
– Я много работаю и иногда прихожу домой поздно.
Больше он ничего по поводу нее не говорил, а я не спрашивала.
Юровский приходил ко мне в палату каждую ночь. Он сидел со мной около часа и всякий раз уходил неохотно; как заспанный человек, который переставляет будильник, чтобы немного отсрочить недоброе утро, так и Андрей сначала позволил себе остаться на 10 минут подольше, потом – на 15, и вот уже задерживался на полчаса. Он мерил мне температуру, даже если на ощупь я была холодной, осматривал ноги, заваривал чай, кутал в теплые вещи. А еще он постоянно приводил мою палату в порядок. Я с удивлением обнаружила, что в свободное от работы время начальник 503-й стройки превращался в Золушку. Он бережно складывал разбросанные на моей тумбе книги, сгребал со стола крошки, поправлял занавески и протирал пыль. Он терпеть не мог беспорядка и тут же взвинчивался, если что-то лежало не на своем месте.