– Угу, – машинально отозвалась я, приметив на его щеке какое-то пятно.
– Что ему было нужно? Говорил про твое назначение?
Я прищурилась, не сводя взгляда с этого пятна. Андрей повернулся ко мне, и на его лицо упал свет от висевшей на низком потолке лампы.
– Он наседал на тебя? Запугивал? – встревожился Андрей моим затянувшимся молчанием. – Нина, что он там тебе наплел? Я же вижу, что наплел…
– У тебя грязь на щеке, – перебила его я, показав на себе пальцем где.
Он посмотрел на свое отражение в окне, но ничего подозрительного не увидел. Я подошла к нему и приподняла за подбородок. Затрагивая уголок рта, на его щеке алел смачный след от помады. Отпечаток женских губ был частично размазан, но все еще довольно отчетлив.
– Это помада, – пробормотала я.
– Черт. – Он вновь наклонился к стеклу. – Так вот почему на меня сегодня весь день косо смотрели…
Мне вспомнилось, что утром я повстречала Катерину. В последние недели она была занята съемкой для лагерного фотоальбома. Лебедева умела готовить театральные постановки, поэтому с задачей снять хронику строительства Трансполярной магистрали справилась на отлично. Она освободила двух заключенных от общих и велела им построить беседку в еловой рощице, окружавшей дом полковника; когда беседка была готова и выглянуло редкое солнце, одетые в новенькие робы Хмельников, Агафонов, Глазунов, Гершевич и другие зеленые, которые по сравнению с остальной массой гулаговцев выглядели здоровыми и крепкими, расселись на скамьях и стали изображать непринужденную приятельскую беседу. Фотограф тем временем щелкал их на камеру. Потом Катерина запечатлела запуск рабочего движения по сданному участку железной дороги. Она расставила несколько десятков строителей на путях возле паровоза, украшенного растяжками с победными лозунгами, и втиснула в центр толпы Юровского, его заместителя Захарова, Смородина, главного инженера Кравцова и начальника данного участка Ромашкина. Она велела фотографу снимать футбольный матч лагерников, раздачу пирожков с капустой улыбающимся ударникам, почтальонов, нежно гладящих своих лошадей, и серьезных начальников, изучающих производственные графики.
А сегодня Катерина задумала сфотографировать поваров. В высоких сапожках на каблуках, синей юбке, белой блузке и с повязанным на шее голубым шарфом она явилась на кухню и сказала, чтобы на ужин заключенным сварили куриный суп. Наташе было велено прибраться, Свете – разложить продукты, после чего фотограф взялся за дело. Угрюмую Ильиничну он назвал слишком нефотогеничной и выставил на передний план Шахло. Пока остальные на заднем фоне оттирали миски, топили огонь и варили хвойный отвар, Шахло смущенно позировала с тушкой курицы и разделочным ножом. На столе у нее также лежали десяток яиц, три морковки и пять вымытых картофелин. Когда кадр был сделан, Катерина изогнула ярко-красные губы в полуулыбке и сообщила, что готовый суп нужно будет отнести в избу полковника, а лагерникам сварить кашу или «что-нибудь еще».
Я представила, как Катя, провожая Юровского на работу, подходит к нему своей кошачьей походкой и целует на прощание, а он, не подозревая об этой отметине, выходит из дома и садится в машину. Почему же он продолжает жить с Лебедевой, если привязан ко мне? Зачем врет ей, мне и самому себе? Как он может навещать меня, а потом возвращаться как ни в чем не бывало к ней?
Андрей, как смог, стер след от помады и загадочно улыбнулся своему отражению. В этот миг он был так далек от меня, что я ощутила не то что укол, а удар под дых ревности. Зверь внутри меня крякнул и очнулся, обнажив в зевке клыки.
– Ты ее любишь? – спросила я, сложив руки на груди.
Он застыл, улыбка исчезла с его лица. Воцарилась немая пауза.
– Да, конечно люблю, – ответил он немного погодя.
Я сжала кулаки. Ногти вонзились в кожу.
– А что же я? – вымолвила сипло. – Неужели ты равнодушен ко мне? После того… после всего?..
Он отвернулся от окна и прошел ко мне. Взгляд его был каким-то потерянным, отстраненным, печальным.
– Я не мог забыть тебя всю жизнь, Нина, – прошептал он. – Пытался, а все-таки не мог. Встретив тебя спустя столько лет на стройке, я должен был всего лишь вспомнить наше жаркое Усово и свидания на берегу реки, поностальгировать по ушедшей молодости и вернуться домой к жене. Да, я должен был поступить именно так. Но вместо того, чтобы относиться к тебе как к любому другому заключенному, я искал повод, чтобы поговорить с тобой, помочь тебе, приблизить к себе. Хотелось узнать: какая ты теперь? Изменилась ли? Осталась ли прежней? К моему несчастью, ты осталась, а я не могу быть равнодушным к своей Нине, сколько бы воды ни утекло, как бы ни перевернулся мир вокруг нас, где бы мы ни оказались и кем бы мы друг другу ни приходились. Рядом с тобой я испытываю то же самое чувство, что испытывал тогда, тринадцать лет назад, – будто бы я дома.
Он провел рукой по лбу и запустил пальцы в черные волосы.