Пару раз в месяц в первом лагпункте показывали фильмы. Киносеансы были платными, поэтому посетить их могли себе позволить лишь те, кто не спускал все гроши на продукты: придурки, специалисты и начальство. Иногда в качестве поощрения билеты бесплатно раздавали передовикам строительства. Сегодня на большом экране в КВЧ транслировали картину «Молодая гвардия». Мы с Наташей заняли места и пока тихо болтали о своем.
Вскоре в зал шагнула Катя, за ней вошел и Андрей. Лебедева в свойственной ей аристократической манере придерживала юбку черного бархатного платья, второй рукой она опиралась на своего спутника. Я невольно залюбовалась ей, но тут моя фантазия разбушевалась; и вот уже Катя рычит, хватает за волосы женщину и, пачкая в грязи туфли, тащит соперницу за угол, где поджидает нетерпеливый Кушнир…
Юровский сегодня выглядел свежее, чем в предыдущие дни. Из-за массового таяния снега насыпи размывало, засоряло мусором; потопы порой уносили вместе с собой шпалы и рельсы; бетонные основания исчезали в топях. В результате дорога проседала. Начальство бросило множество бригад на борьбу с сезонными явлениями, но сегодня, в драгоценный выходной день, строители выдохнули и на короткие 24 часа забыли о покалеченной трассе.
Наташа заметила во мне перемену при появлении элегантной пары и ободряюще улыбнулась. Андрей и Катя тем временем здоровались со всеми подряд, как хозяева дома приветствуют гостей на званом ужине. Одетый в безупречный темно-серый костюм Юровский крепко жал руки мужчинам, а его лагерная жена поддерживала светские разговоры.
Вдруг эта идиллическая сцена исчезла перед моими глазами. Я нахмурилась. Так домохозяйка негодует, когда ее радиоприемник барахлит и эфир обрывается прямо во время срочных новостей. На скамьи перед нами сели Хмельников и Смольникова. Заведующий портновской широко расставил ноги и сложил руки на груди. С правой руки у него к тому времени сняли гипс. Надя отбросила тщательно уложенные рыжие локоны на спину, прижалась худым плечом к мощному Хмельникову и что-то замурлыкала ему, опьяненным взглядом упершись в плотно сомкнутые губы.
Эти двое познакомились на стройучастке в 1947 году. Надя выступала там с концертом, а Антон, который в ту пору еще числился на общих, слушал музыку, сидя на деревянном трапе. Певчая красавица настолько околдовала его своим шармом, что лагерник, как только концерт кончился, ловко перехватил ее, прежде чем она уехала на базу. Тоня рассказывала, что их нередко заставали в укромных закоулках буквально прилепленными друг к другу. Став портным и, соответственно, более свободным, Антон теперь присутствовал на репетициях Смольниковой, провожал ее к женской зоне по вечерам. Если Надю окружали поклонники, преданный охранник дежурил рядом и следил за поведением рьяных воздыхателей. Многие мужчины завидовали ему, мечтали отбить подругу, но, впрочем, отбивать они не рисковали и, завидев на горизонте бывшего пулеметчика, ретировались на безопасное расстояние.
Я же не замечала в их паре той бурной страсти, о которой некогда судачили в деревне. Да, кипящие эмоции имеют свойство угасать с годами, однако на их место, как правило, встает куда более глубокое и нежное чувство, которое если не бросается в глаза, то необозримо витает в воздухе.
Между этими двоими не было любви. Взаимной – уж точно.
Пока Надя завоевывала его внимание, Антон смотрел под ноги, на портрет Сталина, застывшего с горделивой осанкой, на экран или любого иного зрителя, только не на нее, не на Надю. Он был скован, почти парализован, а Смольникова льнула к нему – как человек, не умеющий плавать, хватается за надувную подушку в бассейне.
Портной вел себя куда равнодушнее, чем пару дней назад у склада. И если в тот вечер я списала все на его усталость, то теперь никак не могла взять в толк, что же его гложет. Как и Надя. Ощущая холодность своего мужчины, она пугалась, растерянно хлопая ресничками.
Мимо прошел Савелий Агафонов – строитель-ударник, который каждый месяц получал награды от руководства за перевыполнение нормы. Тоже из зеленых, Агафонов в войну служил танкистом; подбородок его был изуродован вздутыми, как вены, белыми шрамами. Савелий окликнул Антона и протиснулся между рядами, чтобы пожать ему руку. Хмельников резко растаял и широко улыбнулся. Он встал, ответил на рукопожатие и мгновенно осознал, как сильно его безразличие к Наде контрастировало с благодушием к Агафонову.
Пристыженный Антон смягчился и повернулся к Смольниковой.
– Как дела в парикмахерской? – тихо спросил он. Глаза его потеплели, хотя где-то в их глубине до сих пор сквозила отчужденность.
– Рыться в сальных космах – то еще удовольствие, – объявила Надя и покачала головой, как бы осуждая нечистоплотных заключенных.
После закрытия труппы Антон подсуетился и выбил для нее место в парикмахерской. Отныне артистка училась новому искусству – стричь волосы.
– Люди не виноваты, что у нас два банных дня в неделю, – осторожно сказал Хмельников.