– Ну да, ну да, – откликнулась Надя со скукой и тонкой белой рукой втиснулась ему под локоть, действуя осторожно – видимо, Антону все еще было больно.
Она практически приросла к нему. Антон сделал еле заметное движение, тщетно пытаясь отстраниться.
– Мои любимые заказы – ежики у мужчин, – поделилась Смольникова. – Скосил под ноль, и кончено. А женщины всегда просят какие-то причудливые прически. Особенно…
Дальше она зашептала, чтобы никто не услышал ее гневной тирады. Я по губам различила, что Надя судачила про Клаву Евдокимову. Что ж, жена начальника лагпункта и вправду любила ухаживать за шевелюрой. Она появлялась на публике то с кудрями, то с хитро заплетенной косой, то с начесом.
Антон с плохо скрываемым раздражением вздохнул – то ли из-за безразличия к капризам Клавдии, то ли из-за нежелания сплетничать о чужих предпочтениях касательно стрижки волос.
– …и я за это еще замечание получила, представляешь, – сердилась Смольникова.
Мы с Наташей переглянулись. Усмехнувшись, она пожала плечами. Наташа всегда была невысокого мнения о Наде: она считала ее высокомерной особой, которая не видит дальше собственного носа.
– Творческой личности невыносимо запирать себя в рамки монотонной бездушной работы, – пожаловалась Смольникова, скривив намазанные бордовой помадой губы. – Я безумно скучаю по театру, я вяну, погибаю без него!
– Скажи спасибо, на общие не отправили, – сухо отозвался Хмельников.
Зрители стали усаживаться. Свет приглушили.
– Ты же помнишь, что нас пригласили на день рождения Павла Петровича? – спросила Надя, имея в виду бывшего режиссера труппы. – Собираемся у полковника завтра в девять вечера. Ты как раз освободишься.
Портной заколебался. Он явно перебирал в голове возможные предлоги, чтобы отказаться.
– Надя, мне нужно дошить френч для Евдокимова, – нашелся Антон.
– Не можешь же ты работать над этим заказом сутки напролет! – вскрикнула Надя чуть громче, чем следовало. – Ты из мастерской ни на минуту не вылезаешь, скоро прирастешь к машинке! Дудки! Заключенные имеют право на отдых, так Евдокимову и передай.
Хмельников не разделил ее энтузиазма.
– Я бы хотел закончить, – твердо стоял он на своем. – Погода налаживается, самое время носить легкую куртку.
– А я бы хотела провести хотя бы пару часов со своим мужем, – вымолвила она плаксиво и укоризненно. – Неужели я многого прошу? Неужели чертов френч для тебя важнее любимой женщины? Мы почти не видимся в последние недели!
– Мы прямо сейчас вместе, – отрезал Антон.
Надя поникла.
А я неожиданно для себя самой поняла причину его отказа. Хмельников настолько любил свое ремесло, что с большей охотой провел бы одинокий вечер за шитьем, нежели пошел на шумный актерский сабантуй. Стоило ему лишь вспомнить о незаконченной куртке, и глаза тут же вспыхнули, оживились, а мысли перенеслись в мастерскую.
Экран загорелся белым светом, и Антон отвлекся на фильм. Но Смольникова не смирилась с поражением. Разбив лоб о стену его упрямства, она схватила кирку и пошла на нее штурмом. Надя прилипла к любовнику всем телом, отчего их головы соприкоснулись. Антон напрягся от столь тесной близости и опять с джентльменской деликатностью отклонился в сторону. Увы, плотно забитая людьми скамья не позволила ему урвать и толики свободы.
В их молчаливую борьбу вмешалась Наташа. Нагнувшись вперед, она коснулась плеча Нади, и Надя, вздрогнув, обернулась.
– Прошу прощения, я ничего не вижу, – сказала Наташа. – Вы не могли бы отодвинуться?
Надя со злостью передернула ртом и смерила ее упрекающим взором: слепая ты, что ли, не видишь – мы заняты… Однако пренебрегать просьбой было неприлично, поэтому она отпустила-таки Антона и выпрямилась. Хмельников с легким замешательством покосился на Наташу. Надо же, наверняка подумал он, как такой простой довод ему самому не пришел на ум?
После того как он отвернулся к экрану, Наташа весело подмигнула мне.
Самоохранники – это те же самые заключенные, только вместо того, чтобы шествовать под конвоем, они сами стояли на страже порядка. Вообще, начальство редко привлекало лагерников к столь ответственной работе, однако нехватка кадров вынудила их идти на крайние меры.
В самоохрану отбирали людей с маленькими сроками, а также тех, кто большую часть положенных лет уже отсидел. Казалось бы, надзиратели и конвоиры из заключенных должны были подорвать систему наказаний, потому как стали бы щадить соплеменников – ведь кому, как не им, сознавать всю тяжесть и унизительность жизни арестанта; казалось бы, они никогда не поднимут голоса или руки, остановят травлю слабого, дадут минутку отдыха фитилю, помогут дойти отставшему. А если застанут сидельцев за запрещенными занятиями, то добродушно кивнут и пойдут прочь.
Но самоохранники не оправдали ожиданий. Заняв ступеньку выше остальных, они начали командовать гулаговцами наравне с вольными. Они резко переставали быть своими нам, желая стать своими им – начальникам. Многие таили на самоохранников обиду.